«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Так она называется в некоторых иноязычных изданиях. А на английском – «So Forth». Жаль, что не «Et Cetera», ведь «et cetera, et cetera», «и так далее, и так далее» – один из его фирменных рефренов, так он очень часто завершал фразы.

Если я правильно помню, в этой книге нигде нет упоминаний ни об одном переводчике. А ведь во всех его предшествующих книгах стихов, наоборот, имена переводчиков были указаны после каждого стихотворения. Использовалась формулировка «translated by x» («перевод Имярека») или, в некоторых случаях, «translated by x with the author» («перевод Имярека вместе с автором») или «translated by the author» («перевод автора»). Как бы то ни было, в данном случае на обороте титульного листа указано мелким шрифтом, что некоторые стихотворения «написаны на английском», а другие «translated by the author», и к этим двум категориям относятся почти все стихи в книге – пятьдесят шесть из шестидесяти четырех. И наконец, есть еще одна, небольшая группа стихотворений – восемь штук, рядом с каждым названием указано «перевод Имярека и автора». В эту группу вхожу я: «„An Admonition“ was translated by George L. Kline and the author» («„Назидание“ – перевод Джорджа Л. Клайна и автора»). И лишь рядом с одним стихотворением указано только имя переводчика: «„Venice: Lido“ was translated by Alan Myers» («„Лидо“ – перевод Алана Майерса»). Из переводчиков один лишь Майерс, так сказать, значится на афише в качестве солиста. Словом, стихи на английском, вошедшие в этот сборник, переведены Бродским либо самостоятельно, либо в соавторстве с кем-то из переводчиков. Разумеется, как вам известно, большинство критиков разбранили «So Forth».

Уильям Логан написал в 2001 году в «Нью крайтирион», что автопереводы Бродского – это как если бы «парикмахер сам себя постриг»[105]. Так Логан продолжил мысль, которую сам же письменно изложил вскоре после смерти Бродского:

Прозу на английском Бродский писал с ненасытным аппетитом и абсолютно бегло, но его поэзия часто похожа на вирши Гумберта Гумберта. Голос благородного ума слышится приглушенно, словно из‑за гипсокартонной перегородки. В своем эссе «Поклониться тени» Бродский утверждал, что пишет по-английски, исключительно чтобы приблизиться к Одену, – что ж, некоторые его стихи звучат так, как если бы Одена зачитывали по «телефону» из двух жестянок, соединенных бечевкой[106].

Иосифу очень хотелось воздать почести Одену – воздать этой элегией, этими стихами. Но у Одена совсем иное мировосприятие: у них разный темперамент, разный путь ученичества, разные инстинктивные устремления в поэзии.

Не забывайте: если Йейтса, Дилана Томаса, Фроста, Уилбура и Уоллеса Стивенса Бродский читал, именно Оден стал первым англоязычным поэтом, с которым Бродский познакомился лично. Бродский рассказал мне, что, боясь сказать что-нибудь неуместное или грамматически корявое, при беседе ограничивался однотипными вопросами: «Мистер Оден, что вы думаете о поэте Икс?» или «Мистер Оден, какого вы мнения о поэте Игрек?». А Оден, конечно же, был рад поведать молодому русскому поэту, как смотрит на Йейтса, Элиота, Дилана Томаса или Уоллеса Стивенса.

В любом случае попытка автоперевода разбередила в Бродском это томительное миметическое желание[107]; как написал Логан, «прочтя эти нестройные, немузыкальные строки, невольно начинаешь восхищаться Набоковым и Конрадом».