«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Полагаю, с другими своими переводчиками он тоже это проделывал. О том, каково было переводить Бродского, я разговаривал с Диком [Уилбуром] и Дэнни [Уайссбортом], но не припомню, чтобы у нас шла речь хотя бы об одном случае, когда Бродский отвергал их вердикты по части литературы. Первое крупное стихотворение, написанное им в эмиграции, – «1972 год» – публикуется за подписью «Перевод Алана Майерса вместе с автором». Я не уточнял у Майерса, но не могу вообразить, что его устроили тройные дактилические рифмы в их общем варианте: на английском они звучат по большей части вымученно и коряво.

После истории с «Эклогой 5‑й» и «Назиданием» у меня возникло ощущение, что совместная работа с Бродским более невозможна, и предполагаю, он подумал то же самое. По крайней мере, с тех пор он больше не призывал и не приглашал меня перевести еще что-нибудь. Была и другая причина, частично связанная с первой: разумеется, стихи, которые он писал в тот, поздний период, были мне уже не так близки. Некоторые из них мне нравятся, а в некоторых есть замечательные строки и строфы, но в общем и целом у меня не возникало чувство: «Я должен это перевести». Исключением стала «Бабочка», стихотворение 1973 года. Прочитав это стихотворение, я подумал: «Я должен это перевести» – то же самое было у меня с «Элегией Джону Донну», когда я впервые наткнулся на нее в 1964‑м.

В тот период он как-то участвовал в панельной дискуссии о стихотворном переводе. Само собой, меня при этом не было, но дискуссию снимали для телевидения, и кто-то привлек мое внимание к этой сцене. А Бродский говорил там: «Ну-у, знаете ли, с переводчиком работать тяжело», или, возможно, выразил свою мысль фразой: «Тяжело заставить переводчика сделать так, как надо». «Особенно, – добавил он, – если он старше тебя». Что ж, очевидно, это была шпилька в мой адрес, ведь я старше Иосифа на девятнадцать лет.

Отчего вдруг возраст переводчика должен что-то значить?

Ну-у, он питал огромное почтение к возрасту.

А-а, теперь понятно.

Подозреваю, отчасти это выросло из его глубокого уважения и привязанности к Ахматовой: в 1960‑х, когда он с ней познакомился, ей было уже за семьдесят. Он относился к ней с любовью и восхищением последующие шесть лет, до самой ее смерти. Но в данном случае мне показалось, что он хотел сказать: «Ну-у, я, возможно, смог бы командовать своим переводчиком, не будь он старше меня».

Он не оскорблял меня, но критиковал за недостаточную уступчивость. За то, что я отклонял предложенные им варианты, которые он считал отличными, а я – нет. Так наше гармоничное сотрудничество прекратилось[114].

Вы упоминали, что Иосиф в конце концов овладел английским языком, но до какой степени он сроднился с английским языком – да и смог бы он сродниться? Родной язык усваиваешь с колыбели, улавливая нюансы каждого слова, его стилистический регистр, высоту тона. Блестящее исключение из правил – Конрад, ведь даже Набоков все равно в детстве слышал английскую речь: его гувернантка была англичанка.

Хороший вопрос. Он стремился овладеть литературным английским всеобъемлюще, но так никогда по-настоящему и не достиг этих высот. Я уже упомянул, что в 1973 году он употребил слово «fun» не к месту. Но и в 1991 году он по-прежнему употреблял это слово не вполне к месту. Он считал, что его основное значение – «что-либо приятное», и, исходя из этого, выразил мысль «это зрелище навевает грусть или меланхолию» словами «to gaze at it isn’t fun». В 1991 году он употребил выражение «for fun» в значении «не ради денег». В «Festschrift for George L. Kline» – это стихотворение он написал в мою честь, когда я оставил преподавательскую работу и ушел на покой (причем сочинил он его, летя по воздуху, по пути из Маунт-Холиока в Филадельфию), – говорится:

He served in the US Air Force,Studied and taught philosophies,Translated me of course —For fun, not, alas, for colossal fees[115].