«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Но давайте ответим на вызов Глеба Струве и рассмотрим поглубже несколько переведенных вами стихотворений. Начнем с «Большой элегии Джону Донну» 1963 года, столь важной для вас не только потому, что она великолепно написана, но и ввиду ее роли в ваших личных взаимоотношениях с Иосифом. А затем поговорим о вашей совместной работе при переводе некоторых поздних стихов и, разумеется, при переводе «Бабочки» – стихотворения, которое вам особенно близко.

«Большая элегия Джону Донну»

Вы уже говорили, что при первом прочтении «Элегии Джону Донну» обнаружили, что она совершенно не похожа на все, что приходило в то время из России; мне бы хотелось, чтобы вы сформулировали, чем конкретно отличалось это стихотворение 1963 года от всех других русских стихов, прочитанных вами в ту пору, отчего оно произвело на вас впечатление.

Вы спрашиваете о дне, когда я набрел на него впервые, когда в Варшаве мне выпал шанс его прочесть? Боже мой, оно звучало словно стихи Джона Донна, Марвелла или еще кого-то из поэтов-метафизиков. В нем абсолютно нет никакой политики. Написано величаво, красноречиво, трогает сердце. Особенно концовка. Как там бишь…

Like some great bird, he too will wake at dawn;but now he lies beneath a veil of white,while snow and sleep stitch up the throbbing voidbetween his soul and his own dreaming flesh.(Перевод Джорджа Л. Клайна)

Я не читал ничего подобного ни у одного советского поэта, ни у одного из тех, кто творил в 1950–1960‑х.

Картина спящего мира, и слова, которые словно взлетают со страниц: «звезда», «снег»…

У Донна образ звезды часто имеет религиозный подтекст, а у этой звезды подтекст еще богаче: отсылает к «stelle» в конце каждой из частей «Божественной комедии» – «Inferno», «Purgatorio» и «Paradiso». В особенности к «Inferno»: «e quindi uscimmo a riveder le stelle»[117].

И сон, и смерть… и все расхожие ассоциации сна со смертью и смерти со сном.

В первой части стихотворения на главном месте – сон и тишина, во второй части – плач. В третьей, более короткой части – рассвет и пробуждение. И проточная вода[118], и звезда.

Стихотворение держится на двух мыслях: поэт творит свой мир, а этот мир умирает вместе с поэтом. В другом смысле мир, сотворенный поэтом, бессмертен. Донн, разумеется, обыгрывал те же самые мысли. Кроме того, Донн в «Странствии души»[119] пишет, что смерть сшивает небо с землей, а ниткой служит человеческая душа. В другом месте говорится, что тело – одежда души.

И эта одежда изнашивается по мере того, как мы стареем и смерть близится.

Донн где-то написал, что выпрядает «последнюю нить» своей жизни[120].

Вы описали, как снегопад превращается в иглы-снежинки, сшивающие тело с душой, а землю – с небесами[121]. Как много содержит это стихотворение, написанное еще совсем молодым поэтом.

Сколько отсылок и к творчеству Донна, и к его биографии. В стихотворении есть и Лондон, и собор Святого Павла, настоятелем которого был Донн, и прославленный остров Донна – остров и как Англия, и как душа отдельного человека.

Иосиф прекрасно знал творчество Донна – знал еще в СССР. Вы однажды упомянули, что он вдохновлялся портретом Джона Донна.

Верно. Он где-то услышал истории о том, как Джон Донн при жизни заворачивался в свое погребальное одеяние и ложился в соборе Святого Павла.

Погребальное покрывало[122]есть и в стихотворении!