«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Игорь Померанцев. Начиная с середины 60‑х годов в самиздате ходило ваше стихотворение «Большая элегия Джону Донну». В то время Донн был почти неизвестен широкому читателю. Как вы открыли для себя Джона Донна?

Иосиф Бродский. Наткнулся я на него таким же образом, как и большинство: в эпиграфе к роману [Хемингуэя] «По ком звонит колокол». Я почему-то считал, что это перевод стихотворения, и поэтому пытался найти сборник Донна. Все было безуспешно. Только потом я догадался, что это отрывок из проповеди. То есть Донн в некотором роде начался для меня так же, как и для английской публики, для его современников. Потому что Донн в его время был более известен как проповедник, нежели как поэт. Самое интересное, как я достал его книгу. Я рыскал по разным антологиям. В 1964 году я получил свои пять лет, был арестован, сослан в Архангельскую область, и в качестве подарка к моему дню рождения Лидия Корнеевна Чуковская прислала мне – видимо, взяла в библиотеке своего отца – издание Донна «Модерн Лайбрери»[129]. И тут я впервые прочел все стихи Донна, прочел всерьез. Я сочинял это, по-моему, в 1962 году, зная о Донне чрезвычайно мало, то есть практически ничего, зная какие-то отрывки из его проповедей и стихи, которые я обнаружил в антологиях. Главным обстоятельством, подвигшим меня приняться за это стихотворение, была возможность, как мне казалось об эту пору, возможность центробежного движения стихотворения… ну, не столько центробежного… как камень падает в пруд… и постепенное расширение…прием скорее кинематографический, да, когда камера отдаляется от центра.

Так что, отвечая на ваш вопрос, я бы сказал: скорее образ поэта, даже не столько образ, сколько образ тела в пространстве. Донн – англичанин, живет на острове. И, начиная с его спальни, перспектива постепенно расширяется. Сначала комната, потом квартал, потом Лондон, весь остров, море, потом место в мире. В ту пору меня это, ну, не то чтоб интересовало, но захватило в тот момент, когда я сочинял все это.

Это наталкивает на еще одну мысль. Он часто говорил, что своим пониманием христианства обязан Ахматовой, но переводы произведений Донна – а тот, как-никак, был не только поэтом, но и англиканским проповедником – наверняка как-то связаны с тем фактом, что христианство было ему близко до конца его жизни.

Я уверен, отчасти это было связано с Донном.