«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Семантическое соскальзывание, упомянутое Клайном, становится возможным ввиду самого характера дактилических (rasshatannye, как называли их Гаспаров и другие) рифм – таких, когда ударение падает на третий слог от конца строки, а предпоследний и последний слоги строки, неударные, не рифмуются точно, а перекликаются наподобие эха, будучи более-менее созвучными. Эта рифмовка – или перезвон – отличается глубиной; ее, так сказать, «корни» уходят в тело строки. Также немаловажно, что тройные расшатанные рифмы создают эффект раскачивания, отчасти благодаря схеме рифмовки, которой Бродский придерживается в стихотворении «1972 год»: aaabcccb.

В англоязычной поэзии такие рифмы часто создают комический эффект или ассоциируются с рэпом, особенно если используются последовательно, с начала до конца стихотворения. Но в русской поэзии у них намного больше нюансов. А в случае повторяющихся дактилических рифм – например, сгруппированных по три, как здесь, – мы, постепенно меняя согласные в этих предпоследнем и последнем слогах, все больше и больше отдаляемся от первой строки: таким образом, это соскальзывание в выбранном направлении.

Ух ты! Так сразу и не осмыслишь.

В английском языке попросту не так-то много длинных рифм. Об этом говорил Игорь Померанцев (мы упомянули о нем, когда обсуждали «Элегию Джону Донну»). Как он пояснил в беседе, впоследствии опубликованной в форме интервью, у каждого языка, так сказать, своя «нервная система»: «Слова можно перевести, а нервную систему перевести нельзя». Гений русского языка, его оригинальность, – в трениях между дозволенной и недозволенной литературой. Так обстоит дело со времен Ивана Грозного – беспрерывные трения между поэтом и царем. В английском языке такой проблемы нет – или она как минимум не стала постоянной, неизбывной тревогой, этакой занозой под кожей культуры. «Можно сделать пересадку сердца, наверное, можно сделать пересадку мозга, но невозможно пересадить нервную систему».

Теперь об английских стихах – продолжил он. – Я внимательно читал, внюхивался – а в чем же дело, какой нерв? Я думаю, что это противостояние англосаксонских и латинских корней. Потому что 40 процентов английской лексики – это латинские корни, через норманнов, и почти все абстрактные понятия – латинские. А вот земное, предметное, осязаемое – это англосаксонское[149].