«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

И это «1972 год». Одно из первых стихотворений после высылки из СССР…

Да, первое значительное стихотворение. Первое большое стихотворение.

Лев Лосев говорит, что первые девять строф были написаны в России и лишь последние семь – в первые два года после высылки. Оно – почти что акт неповиновения, согласны?

Неповиновения советской власти?

Да, и последние семь строф – удар наотмашь. Способ заявить: «Вы меня не сломили».

О, безусловно! Способ заявить: «Я все равно могу писать невероятные стихи». Не сомневаюсь, он много думал об этом.

И способ выразить преданность родному языку, любовь к нему. Та же десятая строфа в переводе Майерса и Бродского:

What I’ve done, I’ve done not for fame or memories in this era of radio waves and cinemas, but for the sake of my native tongue and letters[155].

То самое безрассудное письмо Брежневу – существует столько разных версий его текста:

Уважаемый Леонид Ильич! <…> Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны. <…> … [П]ереставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге[156].

Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей[157].

Эту мысль доносят и подтверждают даже метрическая форма, выбранная им для этого стихотворения, и «разрушительные» рифмы, которые мы уже обсудили.

Возможно, я с ним об этом говорил – о его желании создать что-то воистину потрясающее. И он это создал. Никто никогда не использовал тройные дактилические разрушительные рифмы. Здесь почти все рифмы неточные, а многие – составные и неточные. И, кстати, я полагаю… Наверное, вам стоило бы уточнить это у носителей русского языка, но, по моим ощущениям, на русском все эти рифмы работают отлично. В них нет ничего, что бы мы сочли громоздким, неуклюжим или неуместным. А вот в переводе, боюсь, почти все громоздкое.

Как бы то ни было, вот последняя, тринадцатая строфа:

Данная песня – не вопль отчаянья.Это – следствие одичания.Это – точней – первый крик молчания.

В переводе то ли Алана, то ли Иосифа:

This song isn’t the desperate howl of deep distress.It’s the species’ trip back to the wilderness.It’s, more aptly, the first cry of speechlessness.

Я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о тройных дактилических рифмах. Русский язык очень гибок в том, что касается суффиксов и приставок, а фиксированного порядка слов в нем не существует. Как пишет Леон Арон в статье в «Уолл-стрит джорнэл»: