«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Он вновь пишет, что ошеломлен вашими «собственническими чувствами», заявляет, что уступит вам перевод, а также перешлет Иосифу ваше «экстраординарное письмо».

Я полагал, что, если, по счастью, у нас обоих – и у него, и у меня – получатся варианты, которые устроят и Иосифа, и Нэнси Мейселас из «Фаррар, Страус и Жиру», то, возможно, в «A Part of Speech» удастся включить оба варианта.

Так было сделано – по-моему, очень удачно – в издании «Selected Poems» Монтале в 1965 году.

В своем письме от 7 июня вы пишете, что никогда даже не намеревались «свирепо предъявлять права», как он выразился, на это стихотворение, а выражения, которые он выбрал, были «совершенно неуместны». Вы великодушно призвали его забыть о вашем письме и продолжать работу над его переводом. И он продолжил работу.

Хект не стал доделывать перевод наспех. 28 декабря 1977 года он написал Нэнси Мейселас, что уже отправил черновой вариант своего перевода. Он выражает опасения, что разочарует Иосифа, поскольку воздержался от всех попыток передать рифмы и размер и тем самым отдать должное «сладостной виртуозной технике оригинала». Он работал с двумя подстрочниками! Два человека, которые расшифровывали и перепечатывали набело его английские тексты, были крайне озадачены этим стихотворением, и «никто из них двоих не знал даже азов ни физики, ни геометрии… никто из них двоих не знал, кто такой Лобачевский и т. п.» Так что Хект тоже некоторое время блуждал во мраке. Он решил – «из скромности», как он выразился, переложить стихотворение верлибром, шестистишиями, «там и сям позволяя себе некоторые вольности». Он добавил, что эти вольности коснулись не только метрики; то обстоятельство, что он работал по двум подстрочникам, дало ему определенный простор при интерпретации оригинала.

Однако Хект, очевидно, влюбился в это стихотворение так же горячо, как вы. Он осыпал его похвалами:

богатство взаимопереплетенных тем, гибкость и разнообразие метафор, огромный масштаб, пестрота и гомогенность материала – все это показалось мне столь темным для понимания и одновременно столь необходимым, что с начала до конца я чувствовал, что, если бы я попытался подражать тем или иным чертам его стихотворной формы, это потребовало бы безжалостно пожертвовать многими из самых восхитительно оригинальных черт стихотворения, благодаря которым оно представляет собой ошеломляющий шедевр.

Он написал: