Действие вместо реакции

Сам мир может быть представлен как дитя, увлеченно и самозабвенно играющее само с собой. Движение мира не приковано к прошлому или будущему результату. Оно пребывает в потоке творческих перемен. Бросок костей следует за броском костей, раунд сменяется раундом, а созидание чередуется с разрушением. Нет окончательных итогов и окончательной партии, после которой игра прекращается навсегда.

Вероятно, первым в истории, кто увидел в мире играющее дитя, был древнегреческий философ Гераклит. В одном из сохранившихся фрагментов Гераклит говорит так:

«Вечность есть дитя, которое расставляет шашки; царство [над миром] принадлежит ребенку».

Более полтысячелетия спустя Иисус Христос призвал людей уподобиться детям и поучиться присущей им чистоте. В западной цивилизации это самая известная формулировка архетипа ребенка. В Евангелии от Матфея сказано:

«В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном»[47].

По мысли Христа, умалиться означает умалить свою гордыню, умалить свою жажду и агрессию. Это значит умалить собранную за жизнь коллекцию предубеждений, привычек, принудительных реакций и объектов цепляния. Дитя меньше, чем взрослый, ибо у него меньше всего вышеперечисленного. Именно потому дитя больше в царстве духа.

Сквозь толщу времен эту же тему продолжает Ницше. В «Так говорил Заратустра» он описывает три стадии развития личности: верблюд, лев и дитя. Для верблюда центральной является идея долга, а для льва – его собственная воля и желание. Лев есть ниспровергатель авторитетов. Это дерзновенное стремление к сбрасыванию всяческих мысленных и физических оков.

Ребенок же в ницшевской образности есть воплощение чистоты и творческой природы ума. Это способность к свежему и прямому контакту с реальностью, которая прокладывает дорогу подлинному созиданию. Ницше вкладывает в уста Заратустры следующие слова, которые столь же известны ныне, как и слова Христа:

«Как свою святыню, любил он когда-то “ты должен”; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.

Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир».

То, о чем говорят мыслители и пророки, рассуждая о детях, имеет к реальным человеческим детям лишь крайне отдаленное отношение. Это абстрагирование и усиление некоторых свойств детства в целях объяснения существенного. Настоящие дети, в отличие от архетипического ребенка, рождаются слишком взрослыми. Они слепо доверчивы, капризны, движимы влечением и отторжением.

В детстве мы зачастую пренебрегаем играми, которые у нас есть, и жаждем тех, которых у нас нет. В нас присутствует свет чистоты прямого контакта, но он замутнен установкой на обладание. Его подавляет зреющее внутри нас эго.

В детстве мы еще недостаточно юны. Чтобы раскрыть в себе архетипическое дитя, реальное дитя должно сперва состариться и пройти через стадии верблюда и льва. Ему предстоит пережить многочисленные трансформации. Тогда дитя, практически по законам гегелевской диалектики, вернется к самому себе, но вернется уже на совершенно новом качественном уровне. Это будет дитя, помноженное на себя, дитя в квадрате, о котором говорили Гераклит, Христос и Ницше.