Детокс внутреннего «Я». Как избавиться от самотоксичности и стать свободным

Жизнь со страхом в животе, будто за стеклянной стеной, пока кто-то другой, вызывая у нас зависть, радуется каждому дню; жизнь, как под анестезией, в постоянном напряжении, с грузом неосознанных травм – все это создает ощущение чего-то вроде липкой оболочки, отравляющей существование незаметно для нас самих и окружающих. Осознаем мы это или нет, хотим понять или нет, в любом случае роль, которую мы готовы так прилежно играть, прячет травму и превращает нашу жизнь в подобие существования человека без кожи, носителя некой заразы, то есть существо, утратившее идентичность и целостность. К тому же подобная жизнь предполагает постоянное притворство, сопровождается чередованием острой подозрительности и неоправданного доверия – последствий пережитой травмы.

Подобное испуганное состояние может возникнуть после насилия, лишения свободы, регулярных отказов и унижений. Страх может обретать лицо матери, незнакомца, целой семьи, представляющей собой сплав соперничества и пустоты, в которой нет ни для кого места. Человеку приходится начинать жизнь, не испытав ощущения непрерывности собственного существования и не сформировав собственные границы и потребности. Это становится причиной физических недомоганий, таких как хроническая бессонница, панические атаки, нарушения пищеварения, спазмы, дисфункция щитовидной железы или другие подобные недуги – они как бы подтверждают, что организм не в состоянии обрести равновесие и поддерживать его в связи с сильным внутренним хроническим стрессом.

Травма и чрезмерная адаптация

Вышеописанные симптомы свидетельствуют также о том, что наше тело стремится восстановить тонус и границы, внутренние установки, которые были нарушены в результате материнского плохого обращения, насилия или отвержения. Травма мешает чувствовать землю под ногами, верить, что время и пространство не рухнут и не ускорят внезапно ход, что чужая злоба или ревность необязательно направлены именно на нас и даже нас совершенно не касаются. Травмированный взрослый человек, зажатый между анестезией и повышенной чувствительностью, переживанием жестокого насилия и исчезновением всяких норм, должен тем не менее сказать себе, что худшее не является неизбежным, что у него есть право и возможности защитить себя и решать свои проблемы самостоятельно. Я говорю в том числе и о ревности – ведь травмированный взрослый часто бывает и чрезмерно адаптированным (чтобы избежать разочарований или потому, что травма погрузила его в состояние функционирования на автопилоте: он что-то делает, но ничего не ощущает).

В целом со своими задачами такой человек вполне справляется: степень свойственного ему суперперфекционизма, возникающего на фоне напряжения, чрезмерной бдительности и тревоги, ощущений забытья и агонии, показывает уровень травматизма. Травма сопровождается потрясением, упадком сил и неспособностью даже думать о том, что случилось: либо потому, что насилие было слишком жестоким, либо потому, что оно повторялось и повторялось (инцест, унижение со стороны матери, отсутствие внимания в детстве).

В подобной ситуации девочка будет расти очень милой, хорошей ученицей, а повзрослев, – вызывать ревность женщин и похотливые стремления у мужчин, не умея создать границы, найти правильный баланс между желанием отвергнуть и попасть в объятия, которых ей так не хватало. Будущий взрослый зароет свою травму как можно глубже, и подчинится тираническому суперэго, и будет стремиться к достижениям, которые в результате не принесут ему искомого облегчения в отношениях.

«Эта нормальность любой ценой, – считает Саверио Томаселла[10], – служит одним из важных проявлений травмы. На самом деле речь идет о чрезмерной адаптации к социальным нормам – она помогает травмированному человеку убедить себя, что он может быть таким же, как другие, что он не исключен из общества».

Часто это называют силой духа. Человек сможет говорить спокойно, без эмоций, – если вообще будет готов говорить – о том, что его разрушило, но подобная попытка избегать острых углов в семейном кругу в конечном счете оборачивается для него отсутствием понимания и ревностью. Особенно там, где никто не хочет вспоминать, что произошло. Травма усугубляется, становясь проклятием, – я ежедневно получаю этому свидетельства в своей практике и исследованиях, – если сопровождается вдобавок отрицанием или предательством. Такое может случиться с солдатом, вернувшимся из Афганистана, как в случае с моим пациентом Луиджи, или с гражданским человеком, подвергшимся депортации, с ребенком, пережившим насилие, если семья не верит его рассказу, с девочкой, ставшей объектом материнских манипуляций, – ее одиночество только возрастает по мере того, как она пытается компенсировать потерю любви.

Говоря другими словами, травма, порождая страх и трудности в завязывании контактов, делает того, кто ее перенес, пленником молчания, горя и непонимания. Он приговорен отдавать себя, чувствуя при этом, что некая часть его самого брошена на произвол судьбы, практически плывет по течению неведомо куда.