Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Военкоматы в эти дни были заняты мобилизацией и в большинстве случаев отказывали добровольцам, не подпадавшим под мобилизацию. Н. Обрыньба, в 1941 г. выпускник Московского государственного художественного института, вспоминал, как 23 июня он и его друзья встретили у военкомата «много народа, пришедшего по повесткам, здесь же толклись и желающие стать добровольцами. Военком категорически сказал, чтобы мы шли по домам и работали, не мешали им проводить мобилизацию…»[404]. Это была типичная картина первых дней войны.

Однако аппаратно-политический опыт подсказывал партийным руководителям и работникам военкоматов (в зависимости от того, куда поступало заявление), что вопрос еще не исчерпан: заявления добровольцев тщательно подсчитывались, а сами они брались на карандаш в ожидании дальнейших распоряжений сверху. Проведенное недавно на материалах Коми АССР исследование сохранившихся заявлений говорит, что в военкоматах к ним относились серьезно: заявления рассматривались и по каждому принималось индивидуальное решение, которое выносилось в виде резолюции на самом заявлении: «При наличии наряда ваша просьба будет удовлетворена»; «До особого распоряжения»; «Состоит на спецучете»; «Наряд на призыв женщин пока не имеем, поэтому призвать не можем» и т. п. Ответы сообщались лично, почтой или по телефону[405]. В дальнейшем, если податель заявления призывался в Красную армию, на его заявлении появлялась соответствующая помета: «Призван за счет отдельного наряда в команду №…»[406]

Постепенно выработалась определенная процедура использования военкоматами ресурсов добровольцев. Поскольку со временем появился небольшой, но устойчивый запрос на добровольцев для укомплектования специальных воинских частей (воздушно-десантных, разведывательно-диверсионных, лыжных, партизанских, оленеводческого транспорта и т. д.), то заявления добровольцев, подаваемые в местные военкоматы, накапливались до получения соответствующих нарядов от вышестоящих органов военного управления. С получением нарядов добровольцы вызывались повесткой для отправки с командой на формирование той или иной воинской части[407]. Военкомат мог отправить наряд на добровольцев в райком партии или комсомола, и тогда добровольцы, подавшие заявления в эти учреждения, вызывались в первоочередном порядке[408]. Ленинградский ополченец Ю.К. Смирнов вспоминал: «24 июня мы пришли на работу, написали заявления, чтобы нас отправили на войну. В военкомате нам ответили, что вы ребята молодые, делать вам там нечего, вот попозже обратитесь в партийный комитет завода. Мы свои заявления принесли обратно на завод и сдали в партком завода. Партком эти заявления собрал. А 30 июня вышло постановление о формировании в Ленинграде армии народного ополчения, и все наши заявления передали в Ленинградскую армию народного ополчения»[409]. Поэт С.С. Наровчатов вспоминал, как студентов московского Литинститута, в первый день войны «принявших резолюцию об общем уходе на фронт», через некоторое время вызвали в райком комсомола: «Я сразу понял: заявлению о добровольчестве дан ход…»[410]

Говоря о мотивации самих добровольцев первых дней войны, нельзя не отметить, что одной из преобладающих эмоций людей, особенно молодежи, было стремление успеть повоевать наравне с другими, пока война не закончилась. Многие считали, что «эта война будет такая же короткая, как финская»[411]. Масштаб случившейся катастрофы дошел до сознания граждан далеко не сразу, тем более что власть не спешила доводить до них объективную информацию. Сводки Совинформбюро скрывали истинное положение на фронтах; газеты были полны рассказов о героизме советских воинов и поражениях немецких войск, намеков о скором вводе в сражение «основных сил Красной армии». 7 июля в политдонесении из Василеостровской дивизии народного ополчения Ленинграда сообщалось: «Во всех частях с громадным интересом обсуждаются сообщения Советского информбюро, у карт собираются большие группы. Все довольны, что продвижение фашистских бандитов остановлено»[412]. У многих складывалось впечатление, что близится решающее контрнаступление советских войск. Отсюда повсеместно возникали такие рассуждения: «Немец больше трех недель не выдержит, и мы спешили скорее в райвоенкомат, чтобы успеть попасть в армию…»[413]; или: в воскресенье 22 июня «все мои одноклассники были в военкомате. Я так боялся, что не успею повоевать! Мы-то думали, что война будет месяц, два, три – не больше»[414].