Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых

Спор с Марксом на самом деле мало занимает Сартра. Бесчисленными способами: посредством словаря, примеров, структуры, а особенно стиля – «Критика диалектического разума» демонстрирует полный отказ от правил интеллектуального изыскания и намеренное бегство от истины. Предполагать, что книга может соответствовать обещанному в названии, – откровенная дерзость. Читатель должен безоговорочно признать все, что относится к вовлеченности Сартра. Отныне могут задаваться только оторванные от реальности вопросы:

Как праксис сам по себе может быть опытом одновременно необходимости и свободы, коль скоро ни одну из них, согласно классической логике, нельзя уловить в эмпирическом процессе?

Если диалектическая рациональность на самом деле является логикой тотализации, то как может История – рой отдельных судеб – представать в виде тотализирующего движения? И как избежать парадокса, когда для того, чтобы тотализировать, уже должен существовать всеобщий принцип, согласно которому актуальные тотальности могут тотализировать себя? [Sartre, 1976, p. 79].

Автор, воображающий, что таковы те сложные вопросы, на которые должен ответить марксизм, явно что-то замышляет. Он пытается отвлечь внимание не только от настоящих критических замечаний в адрес марксизма, не оставивших камня на камне от теории истории, стоимости и социальных классов, но и от ужасных практических последствий, к которым привел марксизм с его пустыми апокалиптическими пророчествами и «тотализирующим» ви́ дением «постполитической» утопии.

Вовлеченность, облюбованная Сартром, на самом деле является марксизмом, причем оставленным в первозданном виде. Мы находим на страницах автора те же разрушительные фантазии и ложные надежды, ту же патологическую ненависть к несовершенному и нормальному, которые характеризуют всех последователей Маркса от Энгельса до Мао. Нам снова нужно предполагать, что мир находится под контролем буржуазии, объединенной в противостоянии «общему праксису рабочих» [Sartre, 1976, p. 213–214], и представить себе, что эти рабочие («класс без собственности») стремятся «социализировать» средства производства [Ibid., p. 215–216]. Рыночные отношения – это не выражение экономической свободы, а реальное порабощение человека под дьявольским игом Другого [Ibid., p. 291]. Инаковость отравляет все выгоды, которые предлагает капитализм: наша демократия не настоящая, а просто буржуазная. Когда человек голосует при нашей системе управления, он всегда отдает свой голос как Другой, а не как он сам [Ibid., p. 351]. На фоне этой банальной лжи, высказанной на языке Кожева, Сартр пытается вызвать непроизвольное принятие марксистского взгляда на современную историю.

Размывание истины коммунистическим утопизмом во всей своей полноте наблюдается не в «Критике диалектического разума», а в последующих эссе, собранных в выпусках VIII и IX Situations и опубликованных на английском языке под названием «Между экзистенциализмом и марксизмом» [Sartre, 1974]. В этой удивительной работе Сартр повторяет стандартное оправдание жестокости большевиков, которую якобы сделало необходимой «антикоммунистическое окружение». Ответственность за постоянную коммунистическую безжалостность он возлагает на Сталина, а затем на тот факт, что Коммунистическая партия стала институтом. Иными словами, одним из тех центров «инаковости» (или «серийности», как отныне называется работа дьявола), которые противостоят «тотализирующему» проекту просвещенного интеллекта. Такая критика чрезвычайно полезна для спасения того, что ей подвергается. Коммунистическая партия плоха, но только в том смысле, в каком плохи бойскауты, Сорбонна или пожарная команда. Ведь они все требуют коллективных и неподлинных действий в соответствии с институциональными нормами. Реальная деятельность партии, связанная с убийствами и разрушением, не имеет значения по сравнению с этой чертой, которую она разделяет с каждым долговечным социальным начинанием.