Эффект слепого пятна. Вырвись из внутренних установок, которые запрещают заботиться о себе, доверять другим и делать то, что хочется

Культура говорит нам, что дискомфорт – это плохо. Но это путь к исцелению. Это правда, что терапия может быть трудной, иногда даже болезненной, и у меня как у клиента было много недель, когда я предпочла бы делать что угодно, лишь бы не анализировать по часу свои чувства. Но я верю, что это того стоит и что перемены иногда могут быть болезненными. Терапия – это повышение нашей терпимости к эмоциям и ощущение силы, и приход к этому стал еще одной задачей Эймона.

Со временем Эймон больше рассказывал о своем детстве и о том, как настроение его матери задавало тон в семье. «По тому, как она мыла посуду, можно было определить, в каком она настроении, – сказал он мне как-то на сеансе. – Если кастрюли и сковородки стучали и громыхали, то нужно было держаться от нее подальше. Мама делала вид, что она несчастна, но, скажу я вам, у нее был еще и острый язык, и вы не захотели бы попасть ей под горячую руку».

Культура говорит нам, что дискомфорт – это плохо. Но это путь к исцелению.

Это беспокойство или забота?

Мама и отец говорили Эймону, что заботятся о нем, но он с трудом вспоминал, как они это показывали.

«Они определенно беспокоились обо мне всегда. Они не разрешали мне ходить на концерты и вечеринки, на которые ходили мои друзья; они не хотели, чтобы я переезжал в университет, говорили, что это пустая трата денег, поэтому я оставался дома и учился в местном политехническом институте. И они всегда ненавидели моих подруг!»

Эймон рассмеялся, вспоминая, как его мать называла его бывшую подругу не тем именем каждый раз, когда они встречались. «Ее звали Бекки, но мама всегда обращалась к ней как к Ребекке. Она говорила, что просто забыла, но я думаю, что моя девушка ей просто не нравилась. Мамин девиз всегда звучал так: „Кровь гуще воды“, то есть семья всегда рядом, а подруги приходят и уходят. Она никогда не давала шанса моей девушке, а мы живем вместе уже почти год».

Все это не показалось мне заботой, и я подумала, не скрывается ли в глубине его души праведный гнев, который мог бы помочь Эймону в будущем лучше владеть собой.

«Я слышала, что твои родители беспокоятся, – сказала я. – Но разве беспокойство – это то же самое, что забота? Я думаю, когда родители заботятся, мы знаем об этом, потому что это больше относится к нам, чем к ним. То, как беспокоятся ваши родители, говорит скорее об их чувствах, чем о ваших».

Эймон задумался над моими словами и вспомнил о чувстве вины, которое он испытывал из-за того, что не хотел переезжать в родной город или проводить Рождество с семьей своей девушки в этом году.

Он начал задумываться о том, что, возможно, это «проступки» не такого масштаба, как это представлялось его родителям, что, возможно, они не заслуживают вины или стыда и что «беспокойство» родственников было вызвано скорее их собственными переживаниями, чем желанием счастья для него. Мамина злобная черта проявилась в те выходные, когда Эймон набрался смелости и поделился своими планами на Рождество.

«Ну что ж, все прошло хорошо, – саркастически сказал он, входя в дверь на следующем сеансе. – Я объяснил, что мама моей девушки сейчас живет одна и мы подумали, что было бы неплохо провести Рождество с ней, а потом навестить моих родителей, и моя мама сказала: „Должна сказать, что раньше ты мне нравился больше“».

«До какого момента?» – спросила я, искренне недоумевая.

«Бог знает! – сказал Эймон. – Наверное, до того, как у меня появились смешные мысли о собственной жизни. Но это ее фирменная фраза. Мы с братьями шутим, что мама говорит: „Я должна сказать“ – перед тем, как оскорбить или обидеть кого-то, как будто у нее есть моральная прерогатива говорить нам такое, и это все оправдывает. Например, „Я должна сказать, что мне не нравится твоя новая стрижка“ или „Я должна сказать, что мне больше нравится твоя старая плойка“. Мне хочется сказать: „Нет, мама, вообще-то ты могла бы сделать это так, как делают все остальные, – подумать, прежде чем говорить, подумать о чувствах другого человека, а потом просто оставить это при себе!“ И тут папа вступает в разговор со своим привычным: „Ты же знаешь, что она это не всерьез; ты же знаешь, как сильно она тебя любит, это просто ее манера“. Но мне надоело, что мне говорят, как сильно она заботится, а как только я начинаю искать счастья, она тут же кусается в ответ! Я потратил годы, пытаясь избавиться от нее, и, честно говоря, с меня хватит».

Это я не в порядке или она?