Эффект слепого пятна. Вырвись из внутренних установок, которые запрещают заботиться о себе, доверять другим и делать то, что хочется

Клифф был в растерянности уже несколько недель, и я попыталась обрисовать для него пути выхода из сложившейся ситуации. По его словам, он согласен с тем, что маятник должен качнуться в сторону от неосознанного (и осознанного) неравенства, и это поможет уменьшить влияние привилегированных групп общества на маргинальные. Но он также сказал мне, что хочет, чтобы его воспринимали как личность, а не как члена какой-то привилегированной группы, для которой недостатков не существует или их обходят вниманием.

«Я знаю, что пол не может быть недостатком, есть множество других проблем, с которыми мне приходится сталкиваться, и, если вы их не видите, это не значит, что они меня не касаются».

Клифф говорил как человек, который боролся с недиагностированной формой эпилепсии, из-за чего у него регулярно случаются пугающие потери сознания и припадки. В детстве он не мог заниматься спортом и проводил столько же времени вне школы, сколько и в ней, что привело к плохим оценкам и низкооплачиваемой работе подмастерьем в шестнадцать лет. Он пробивался вверх по карьерной лестнице, и наконец в зрелом возрасте ему поставили правильный диагноз и назначили лечение, которое, по его словам, помогает «в большинстве случаев». Его жизнь ограничивал синдром хронической усталости, и даже на возможности общаться и заводить друзей сказывалась тревога, которая преследовала его повсюду. «Вдруг сегодня тот день, когда лекарства не помогут и у меня случится припадок на глазах у всех».

Он рассказывал мне все это не для того, чтобы я его пожалела; он просто хотел, чтобы я поняла, к чему он клонит и почему комментарии коллеги его обидели.

«В том-то и дело, – сказал Клифф. – На самом деле я не хочу рассказывать всем о том, через что мне пришлось пройти. Мне не нужен ярлык жертвы; я просто не хочу, чтобы меня обвиняли в том, что я стал жертвой кого-то еще. Я не хочу говорить: „Как инвалид, я не чувствую себя представленным здесь…“ Разве мы не можем просто принять, что у всех нас есть проблемы, с которыми мы справляемся, и стараться думать друг о друге только хорошее?»

Клифф был Скалой, который научился скрывать свою уязвимость от других. Это помогло ему справиться со стрессом на работе, и он нашел свое место в качестве «профессионального решальщика», распутывая сложные клубки проблем и управляя другими людьми. Теперь он чувствовал, что его критикуют, и, учитывая все, что он делал для других людей, это больно ранило его.

«Похоже, вы говорите о разнице между сочувствием и сопереживанием», – сказала я и попыталась объяснить, что имею в виду.

Сочувствие или эмпатия?

Сочувствие – то, что мы испытываем, когда нам жаль кого-то другого.

Мы видим, как кто-то споткнулся на улице, и нам становится жаль его. Мы идем к человеку, чтобы помочь ему подняться и убедиться, что с ним все в порядке. Или когда кому-то из наших близких плохо, мы отправляем ему сообщение, чтобы утешить его. Или когда у близкого человека проблемы на работе, мы приглашаем его куда-нибудь и пытаемся подбодрить. Мы сочувствуем.

Что делать, если мы не знаем, почему человек отдалился от нас, замкнулся в себе или выглядит расстроенным? Как тогда мы можем сочувствовать? Может быть, мы не видели, как он упал, а хмурое выражение его лица мы восприняли как критику в наш адрес. Мы не знаем, что нашему другу плохо, но его молчание в WhatsApp заставляет нас задуматься, не сделали ли мы что-то не так. Мы не знали, что наш любимый человек испытывает трудности, но замечаем, что он потерял интерес к близким, и чувствуем себя виноватыми. В таком случае, а также в любой другой ситуации, когда у нас нет всех фактов (спойлер: так будет чаще всего), нам нужна эмпатия.

Карл Роджерс [3], гуманистический психолог, писал об эмпатии как об одном из основных условий терапии, определяя ее как способность «чувствовать личный мир клиента, как если бы он был вашим собственным, но никогда не теряя качества „как если бы“». Это и есть эмпатия, и она важна для терапии. Чувствовать гнев, страх или замешательство клиента, как если бы они были вашими собственными, но без того, чтобы ваш собственный гнев, страх или замешательство были напрямую связаны с ними.

По определению Роджерса, терапевтов учат развивать эмпатию к клиентам, чтобы мы не объединяли свой психологический материал с их материалом и не теряли перспективу. Вместо этого мы делаем акцент на любопытстве, чтобы быть рядом с другим человеком в его беде, стремясь понять его, но в полной мере не чувствуя его боли или, во многих случаях, никогда не зная ее масштабов. Этот навык я практикую как психотерапевт, но мы все могли бы с пользой применять его как сосуществующие человеческие особи. Мы можем на мгновение поставить себя на место другого человека и представить, какой может быть его жизнь, даже если мы не знаем его достаточно хорошо, не жили его жизнью и не имеем схожего опыта.

Клифф хотел сочувствия от своих коллег или по крайней мере принятия. Вместо этого он обнаружил, что их невнимание к его уязвимости исключает его самого.

Как личность