Эстетика слова и язык писателя

Б. А. Ларин иллюстрирует свою концепцию двуплановости и многоплановости на образцах реалистической литературы. Подвергая анализу стихотворение Н. А. Некрасова на смерть Т. Г. Шевченко, он подчеркивает характер той трагической иронии, которая заключена в его первых строках («Не предавайтесь особой унылости») и призвана оттенить жестоко-обличительный смысл стихов, направленных против гонителей поэта; здесь же он говорит и о поэтической функции прозаизмов в стихе. В этюде о чеховской «Чайке» замечательно показаны разные значения, которые в ходе развития действия пьесы, смены эпизодов приобретают ее сквозные образы и символы (убитой чайки, сценических подмостков в саду и др.). Особенно же ярко смену разных планов, разных точек зрения (автора, повествователя, героев), то совмещающихся, то несколько расходящихся, он демонстрирует в опыте «анализа формы» на материале шолоховского рассказа.

При этом в свои права вступает давно сформулированное исследователем, теперь же специально не называемое, но фактически все время активно применяемое понятие нормы контекста. В небольших работах, посвященных одному произведению (драме Чехова, рассказу Шолохова) или нескольким стихотворениям одного поэта, исследователь не имеет возможности прибегнуть к сколько-нибудь развернутым литературным параллелям, к сравнениям с другими произведениями современников автора (кроме отдельных беглых и самых общих сопоставлений, скорее даже подразумеваемых). Но прослеживая, как складывается стихотворение, как развивается действие драмы или повествование и описание в рассказе, и оставаясь в пределах самого произведения, внимательно анализируемого, Б. А. Ларин добивается выделения такого «набора» его особенностей, характерных для него признаков, который и определяет собой его неповторимое своеобразие.

Для этого метода характерно оригинальное сочетание литературоведческого и лингвистического начал. Еще в статье «О разновидностях художественной речи» ученый твердо заявил о необходимости такого сочетания: «Исследование литературного языка, — писал он, — стоит на грани лингвистики и науки о литературе. В прошлом ему уделяли внимание больше всего филологи. Языковеды занимались лишь тем, что в нем было общего с другими типами языка. Но изучение литературных видов речи прежде всего должно быть направлено на эстетические их свойства, как отличительные; именно они определяют систему применения языковых элементов в литературном творчестве» (с. 28). Тогда, в 1920-е годы, этот тезис вполне согласовался с исследовательской практикой наиболее выдающихся советских филологов, блестяще соединявших в своей деятельности качества литературоведов и лингвистов (как В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов). Литературоведы бывали широко образованы лингвистически (Ю. Н. Тынянов, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум), лингвисты были во всеоружии историко-литературных знаний (Г. О. Винокур, Л. П. Якубинский), и Б. А. Ларин отнюдь не составлял исключения в этом смысле. Впоследствии положение изменилось: в новых поколениях филологов (уже с 1930-х годов) возобладала более узкая специализация — «чисто» языковедческая и «чисто» литературоведческая, — неблагоприятно отражавшаяся на исследовании поэтики и стилистики художественной речи. Ларин был постоянно верен своему принципу, в осуществлении которого у него, правда, наблюдались некоторые вариации по периодам деятельности. Так, в работах 1920-х годов литературоведческое и лингвистическое начала, сочетаясь, давали порой «острые углы», вызывали известную парадоксальность и особую полемичность формулировок. В двух статьях 1935 года («О словоупотреблении» и «Диалектизмы в языке советских писателей») временами интересы лингвиста берут некоторый (отнюдь, правда, не резкий) перевес над интересами литературоведа, но, начиная со статьи о «Врагах» М. Горького, можно констатировать окончательно установившееся гармоническое равновесие обоих направлений работы. Оно — показатель высшей зрелости для исследователя языка художественной литературы.