Эвакуация. 1941—1942 гг.

Шестнадцати лет он поступил на Усть-Катавский вагонный завод учеником слесаря, потом окончил рабфак в Уфе и Томский технологический институт, после чего сразу поступил в аспирантуру Сибирского государственного института черных металлов, в том же (1930‑м) году созданного – внимание! – для обеспечения квалифицированными кадрами строящегося Кузнецкого металлургического комбината. Будучи аспирантом, Носов одновременно и преподавал в том же институте, и заведовал лабораторией. Но то ли оттого, что комбинату срочно нужны были квалифицированные специалисты, а вуз еще не успел их подготовить, то ли по собственной большей склонности к практической работе Григорий Иванович в 1932 году ушел на производство. Научно-исследовательские амбиции были им отодвинуты или вовсе отброшены, но в постижении тайн металлургических процессов он преуспел больше, чем ежели бы пошел по научной стезе. За семь лет на КМК он прошел путь от сменного мастера до главного инженера. А в 1939 году его перевели на должность главного инженера Магнитогорского комбината. Директором ММК в это время был П.И. Коробов. Вскоре Павла Ивановича назначили заместителем наркома черной металлургии, и он уехал в Москву, а Носова, вместо него, назначили директором комбината. Было Григорию Ивановичу в то время 35 лет.

Отступление о фантомах умозрения

Хочу заострить внимание читателя на том обстоятельстве, что всего на нескольких страницах этой книги не волею автора, а развитием реальных событий собралось сразу столько выдающихся организаторов производства, чья роль в повороте истории Великой Отечественной войны от катастрофы 22 июня к триумфу 9 мая была если не исключительной (ибо к тому были причастны сотни и тысячи личностей того же типа, хотя не всегда, конечно, такого масштаба и ранга), то очень значительной. И даже решающей в том смысле, что если б не эти (и подобные им) люди, то не было бы ни эвакуации, ни новой военно-промышленной базы на востоке страны, ни уральских танков, ни самой Победы.

И тут у любого дотошного читателя не может не возникнуть вопрос: а как же быть с «большевизмом», «тоталитаризмом», «сталинизмом» и прочими пороками советской жизни, постоянными напоминаниями о которых суть той эпохи упрятывается нынешними властями и ее идеологами так же стыдливо, как ленинский Мавзолей во время военных парадов и прочих массовых акций на Красной площади? Вот эти действующие лица реальной истории: Павел Иванович Коробов, Григорий Иванович Носов, Вениамин Эммануилович Дымшиц, Иван Федорович Тевосян, но также и Вячеслав Александрович Малышев, Николай Семенович Патоличев, Аверкий Борисович Аристов, – как можно их соотнести с теми уничижительными «измами», с официально порицаемым нынче «режимом»? Были они сообща «мотором» «режима» или существовали сами по себе, а «режим» – отдельно от них?

Полузабытый эпизод времен «перестройки и гласности» позволяет, мне кажется, взглянуть на эту коллизию в таком ракурсе, в каком ее следовало увидеть еще тридцать лет назад, но, к сожалению, этого не случилось. Я имею в виду, скажем так, некое коллективное умопомрачение на базе умозрительной концепции, которое повернуло общественное мнение на ложный путь и стало одной из причин постигшей страну катастрофы.

Началась эта история раньше, задолго до «перестройки». Популярный в то время писатель Александр Альфредович Бек, автор таких бестселлеров, как «Волоколамское шоссе» и «Жизнь Бережкова», в середине октября 1964 года принес в редакцию «Нового мира» рукопись своего нового романа, который тогда назывался «Сшибка». Если сказать, что рукопись в редакции понравилась, – это прозвучит слишком слабо. Уже через две недели автора обнадежили, что роман опубликуют в первом номере 1965 года. Это было выше любых похвал: во-первых, это как бы «с колес» – производственный цикл журнала в пору линотипов и цензуры составлял около четырех месяцев; во-вторых – вне очереди, ибо редакционный портфель самого престижного тогда для авторов журнала всегда был переполнен; в-третьих, к первому номеру любой журнал (и тогда, и сейчас) обычно приберегает «самое-самое», что оказалось в редакционном портфеле. Все это писатель понимал и чувствовал себя на пике успеха.

Но публикация сорвалась! Роман не появился ни в первом, ни в последнем номере 1965‑го, ни в последующие 14 лет. Журнал от него не отступился, попытки добиться разрешения на публикацию предпринимались не раз, но всегда оказывались безуспешными.

Самое интересное, что цензура была тут ни при чем!

Случилось вот что. С рукописью познакомилась вдова И.Ф. Тевосяна (читатель помнит это имя по предыдущим страницам), опознала в главном герое романа своего покойного супруга (да Александр Альфредович и не скрывал, каким прототипом он вдохновлялся) и сочла, что писатель в своей трактовке не просто оклеветал дорогого ей человека, но исказил социалистическую реальность, в контексте которой вершилась судьба выдающегося металлурга и государственного деятеля.