Эвакуация. 1941—1942 гг.

Показателен характерный для того времени документ 1935 года: трудовые обязательства Уралмаша на 1936 год. По форме это открытое письмо «вождям» (Сталину, Молотову, Орджоникидзе, Кабакову), по сути – рекогносцировка на марше, которая важна для самих идущих: это пройдено, а это предстоит пройти. В преамбуле документа констатируется, что к тому моменту молодой завод освоил 64 типа машин, в их числе 35 типов машин, которые до того в СССР не производились. Обязательства же принимали на себя такие: в предстоящем году освоить 30 типов новых машин; работать уже без государственных дотаций (сами научились зарабатывать). Но самым интересным представляется мне третий пункт: уралмашевцы предлагают «вождям» прекратить выдачу заказов «капиталистическим фирмам» на восемь видов продукции: дескать, берутся производить эти виды оборудования сами. Речь идет об очень серьезных агрегатах: агломерационное, доменное, мартеновское оборудование, специализированные краны для металлургических цехов, прокатные станы, парогидравлические прессы и т. д.[179] Просвещенный читатель за парадным обликом этого пункта сразу же разглядит вполне прагматичный экономический подтекст: дескать, мы освоили выпуск изделий для металлургических заводов, так покупайте же их для новых предприятий не у «капиталистических фирм», а у нас. Да, вы не ошиблись: это и есть тот самый протекционизм, который порицается современной экономической теорией, поскольку препятствует свободной международной торговле, да и своему производителю якобы наносит вред, ибо под защитным колпаком протекционизма тот расслабляется и перестает заботиться о поддержании конкурентоспособности своей продукции.

Насколько наши реформаторы начала 1990‑х были сильны в теории – большой вопрос; но нет вопроса в том, что экономическими преобразованиями они решали, прежде всего, политические задачи: хотели показать Западу, что мы теперь от «особого пути» отрекаемся и обещаем вести себя, «как все». Первым делом отказались от протекционизма – и сразу же в полном соответствии с теорией высокотехнологичными «ножками Буша» был растоптан отечественный птицепром, а вслед за ним рухнули наши тяжелая, легкая, средняя и всякая прочая промышленность: мы оказались конкуренты только в тех областях, в развитии которых у нас видели выгоду для себя наши конкуренты.

За сто лет до этих памятных нам событий экономическим стратегам Российской империи (самодержец, увы, в их число не входил, а только им мешал) тоже пришлось вытаскивать страну из провала, где она обреталась по причине архаичности своего общественно-политического строя. С.Ю. Витте и его сподвижники не хуже Гайдара и его команды знали об опасностях протекционизма, но они рассудили не «по науке», а по уму: идея свободной торговли, по мнению самого мудрого в российской истории экономиста, «недостаточна по отношению к международному обмену; проведение ее в жизнь без внимания к той степени промышленного развития, которой достигла данная страна, может совершенно заглушить производительные силы страны и нанести большие бедствия народному существованию; проведение ее в жизнь во всех странах повело бы к подавлению более слабых в промышленном отношении стран более сильными»[180]. Можно ли понятней и проще объяснить нашу катастрофу 1990‑х?

Еще более внятно необходимость протекционизма для развивающихся экономик объяснил (цитирую Витте) «наш великий ученый Менделеев, мой верный до смерти сотрудник и друг»: «Ведь первые шаги трудны, их поддержать необходимо; для борьбы, т. е. для свободной конкуренции, необходимы опыт и сила, а они сразу не рождаются и нарастают лишь последовательностью»[181]. А в другой работе – и того проще: «начинающему нельзя же соперничать с возмужавшим и опытным»[182].

Благодаря «покровительственной» экономической политике страна вышла тогда по темпам развития на первое место в мире, что признают сегодня и либералы, и «патриоты». Причем те и другие винят «большевиков» в том, будто бы те остановили гордое восхождение России в число мировых экономических лидеров. Объясните же тогда, почему «реформаторы» 1990‑х не вняли предупреждениям стратегов самой успешной за всю историю страны экономической политики и избрали лекарством от экономических недомоганий свободный рынок? По невежеству или руководствуясь отнюдь не дружественными по отношению к России интересами своих закордонных наставников?

Между тем злонамеренные «большевики», когда завершилась горячая стадия Гражданской войны и позволила обстановка, возвратились к политике протекционизма. Замечу, к слову, что советские комиссары в области экономики в силу политических (и опять политика!) причин на своих дореволюционных предшественников никогда не ссылались, но нередко шли прямо за ними, чем и объясняются впечатляющие экономические достижения первого десятилетия советской власти: золотой червонец, электрификация, Урало-Кузбасс… Инерция движения в том направлении сохранялась и позже, но там уже начали действовать и другие факторы.