Эвакуация. 1941—1942 гг.

Но не это главное. В отличие от малочисленной команды И.М. Зальцмана, появившейся на Челябинском тракторном 11 июля 1941 года и всего за месяц перестроившей производство с тракторов на танки, ижорцы ничего не перестраивали: они даже физически к тому были не готовы, да и нужды в том не было. Выше я уже цитировал запись из дневника секретаря уралмашевского парткома Н.И. Иванова о прибытии 23 ноября на Уралмаш эшелона с ижорцами: они выбрались из блокадного города уже истощенные и обессиленные, а потом еще месяц находились в пути. В дороге десять малолетних ребятишек умерли у них от скарлатины и кори.

Во многих воспоминаниях говорится, что чаще всего эвакуированные ленинградцы приезжали на Урал полуживыми, ижорцы не были исключением. Им требовалось какое-то время, чтобы хоть немного восстановиться и набраться сил встать к станку: квалифицированных рабочих рук на Уралмаше, как и везде в военном тылу, остро не хватало.

А переделывать что-то в производственном процессе с их приездом просто не было нужды: линия производства бронекорпусов была отлажена до их прибытия. В докладе директора Б.Г. Музрукова по итогам 1941 года сообщалось, что после августовской заминки, когда завод с большим трудом «довел до ума» только пять «коробок», да и те из заготовок, доставленных с Ижорского завода, производство этих «изделий» налаживалось стремительными темпами, так что в ноябре Уралмаш выпустил их уже 185 штук!

И вот еще существенная информация из справки, которую я получил в музее УЗТМ: с Ижорского завода в ходе эвакуации поступили только два американских лобошлифовальных станка. Между тем, напомню: «Технология изготовления корпусов КВ предусматривала подбор в один технологический ряд 700 станков»[202]. Станки добывали, где могли, не особо считаясь с тем, насколько они нужны заводу-владельцу: в любом случае танки на тот момент были нужнее. Но назвать линию ижорской нельзя было точно.

Таким образом, даже цех № 1, полностью перестроенный для выпуска бронекорпусов (а до войны в нем изготавливали продукцию по индивидуальным проектам), ни в коей мере не был «реинкарнацией» производства, существовавшего на Ижорском заводе до войны. А бронекорпуса, хоть их производство и составило самую трудную технологическую проблему для уральского завода осени 1941 года, не определяли профиль предприятия. Тогда в чем же был смысл переименования Уралмаша в Ижорский завод и включения его в состав комбината по производству танков КВ? А не было в том никакого реального смысла! Просто сгоряча одинаковые решения приняли по ЧТЗ и УЗТМ, а ситуации были разные.

Директор «комбината» И.М. Зальцман на Уралмаше бывал по праву заказчика и замнаркома; когда он замечал то, что казалось ему непорядком, немедленно реагировал в свойственной ему безапелляционной манере, нередко – невпопад. Когда речь шла о каком-нибудь станке, который во время визита большого начальника «не крутился», а значит, «простаивал», – за спиной визитера вертели пальцем у виска и продолжали работать по-своему. Когда же вступали с ним в спор – дело могло обернуться «оргвыводами».

Так, в конце 1941 года Зальцман своею властью снял с должности главного инженера Уралмаша Д.А. Рыжкова, который уж точно был на своем месте. Б.Г. Музруков вынужден был подчиниться заместителю наркома, но лишь потому, что время было неподходящее для внутриведомственной борьбы. К тому же достойный кандидат для замены Рыжкова нашелся сразу же – работавший до того главным механиком А.Л. Кизима. Однако и Рыжкова Музруков «не сдал»: сохранил его на ответственной должности в артиллерийском секторе Уралмаша, потом этот сектор был передан эвакуированному из подмосковного Калининграда заводу имени Калинина. Спустя некоторое время из завода Калинина выделили завод № 9, и Д.А. Рыжков стал на нем сначала главным инженером, потом директором. Позже он служил первым заместителем министра станкостроения СССР.

И в завершение сюжета о попытке включить Уралмаш в танковый комбинат стоит упомянуть о письме Н.С. Казакова заместителю председателя ГКО В.М. Молотову, датированном 2 ноября 1941 года.