Эвакуация. 1941—1942 гг.

Действовать надо было быстро и наверняка, поэтому призвали на помощь ведущих специалистов по котлостроению, в том числе профессора Л.К. Рамзина – изобретателя этого теплотехнического агрегата; устроили мозговой штурм. Цель штурма была не в том, чтобы найти принципиально новые инженерные решения, а в том, чтобы имеющийся опыт приложить вот к этому конкретному месту, сэкономив время на всех операциях, которые можно было ускорить или вовсе обойти. Главное, пожалуй, их «изобретение» – начинать работу в материале, не ожидая завершения проекта на бумаге и изготовления рабочих чертежей. Фундамент нужен? Начинаем строить фундамент, пока инженеры уточняют, каким будет каркас. Пока рабочие монтируют каркас, инженеры «рисуют» узлы и детали, которые будут на нем укреплены. А когда тот или иной эскиз готов, тут же его, без лишних формальностей, воплощают в металле… Нет нужды воспроизводить здесь подробности даже не сжатого, а «спрессованного» графика, важен итог: от первой линии на бумаге до разрезания ленточки (впрочем, не уверен, что у них было время на торжественные ритуалы) прошло только 135 дней! Если округлить – четыре с половиной месяца вместо четырех лет.

Инженерно-технические прорывы такого масштаба поощрялись тогда Сталинскими премиями; в числе лауреатов за 1943 год оказался и Леонид Константинович Рамзин. Формально премию ему присудили за конструкцию котла, но первый его прямоточный котел был построен десятью годами раньше на одной из станций Мосэнерго. Однако тогда профессор Рамзин был «зэком», таковым премий не присуждали. В 1930 году его судили по так называемому «делу Промпартии», приговорили к расстрелу, но помиловали – расстрел заменили на заключение. Он работал в «шарашке» ГПУ, продолжал работу над конструкцией прямоточного котла. А в 1936 году его даже амнистировали, но ведь не оправдали. Так что премия 1943 года стала для него как бы актом реабилитации.

Но я не думаю, что для тех, кто решал вопрос о присуждении премии Рамзину, так уж важна была судьба самого инженера: премией было отмечено достижение советской технической мысли, продолжающей развиваться, несмотря на военные трудности. Это было решением проблемы далеко не локального масштаба, но это свершение можно было использовать и как духоподъемный идеологический фактор – тоже очень действенное оружие той войны.

На Урале предстояло ввести еще несколько энергоблоков такой же мощности – и теперь стало ясно, откуда взять котлы для их оснащения. Котлостроение стало второй профессией каменских энергостроителей. Тут же им поручили изготовить еще пять подобных котлов – для Челябинской ТЭЦ, для СУГРЭС, для последующих своих энергоблоков. А всего за годы войны они построили восемь прямоточных котлов[226].

Эвакуация, безусловно, начиналась с демонтажа, то есть с разрушения. Но она стала источником созидания – вот в чем ее эффективность! «Только за 1943 год в регионе было введено в действие электрических мощностей в несколько раз больше, чем в предвоенном 1940‑м, а за три года войны – сколько за предыдущие 20 лет. Только на электростанциях Свердловэнерго смонтировали и ввели 22 турбоагрегата мощностью 470 тысяч киловатт и 36 котлов общей производительностью 2850 тонн пара в час. Установленная мощность электростанций выросла вдвое»[227].

Обратите внимание в приведенной выписке на: «Только за 1943 год…» Понятно, почему называется этот год: строительство энергоблоков – дело трудоемкое и длительное, столь «урожайный» год был подготовлен интенсивной работой в предыдущем году. И тут напрашивается вопрос: а как жила, как работала энергосистема, пока собирался с силами и строил новые корпуса СУГРЭСстрой, пока каменцы строили котел Рамзина и т. п.? Если ответить совсем коротко – плохо жила и работала неустойчиво. Причины очевидны: хроническая перегрузка, которую могли выдержать люди, но не выдерживала техника; неустойчивое снабжение топливом. Ну, и кадры…

О кадрах надо сказать отдельно: тут просматриваются две крайности.

С одной стороны, в первые же дни войны многие энергетики были мобилизованы в армию. Как установил ветеран и летописец СУГРЭС М.И. Дайбо, со Среднеуральской станции сразу 168 человек ушли на фронт[228]. Причем ушли, развивает эту тему И.М. Рувимский, бывший главным инженером СУГРЭС во время войны, «квалифицированные машинисты котлов, старшие машинисты, начальники смены. Вместо них надо было готовить женщин и подростков, почти детей»[229]. Исай Михайлович назвал здесь специальности, на которых держится котельный цех, но и в других цехах, и на других электростанциях была та же проблема. Для примера можно привести не самую крупную в системе Егоршинскую ГРЭС: в 1943 году на ней работало 132 подростка моложе 17 лет, больше – шестнадцатилетние, но пятнадцатилетних не намного меньше, а были и вовсе дети – тринадцати, двенадцати лет, даже один одиннадцатилетний![230]