Эвакуация. 1941—1942 гг.

Так назвал свой мемуарный очерк об очень памятном для него событии периода Великой Отечественной войны Михаил Михайлович Ковалевский[236] – тот самый инженер, который, поселившись в лучшей тогда гостинице города, вынужден был по вечерам работать при свече. Если в городе было так плохо с электроснабжением в предвоенном 1937 году, то каким же скудным должен был стать энергетический паек крупнейшего промышленного центра, когда сюда переехали из западных областей десятки больших и малых предприятий и производств!..

И вот экспозиция: перегруженный эвакуированными людьми и техникой город, перенапряженная энергосистема, где на счету каждый киловатт, на площадке Турбинного завода, фактически вытеснив хозяев, спешно монтируется дизель-моторное производство, а оставшиеся не у дел, хотя официально и не уволенные, турбинисты с тревогой наблюдают за развитием событий, не имея возможности повлиять на их ход.

В этот драматический момент на заводе рождается сумасшедшая мысль из того разряда, что помогали расшить узкие места во всех случаях, когда выхода, казалось, не было: танковый лист на блюминге, броневая сталь в большегрузном мартене, силумин в ковше с расплавленным алюминием и т. п.

Говоря конкретней, тогдашний руководитель строительства Турбинного завода Николай Владимирович Балдуев где-то в конце октября 1941 года предложил полубезработному инженеру-турбинисту Ковалевскому подумать: а нельзя ли достроить одну из турбин, которые начали делать перед войной, и подключить ее к тоже недостроенной котельной, которая предназначалась для испытания турбин? Вот и получится своя, заводская ТЭЦ.

Михаилу Михайловичу идея показалась интересной, но неисполнимой: для ТЭЦ мало иметь турбину и паровой котел: нужен еще и турбогенератор, и всяческая сложная электротехническая оснастка. И здание нужно: в котельной турбоагрегат не поставишь. И еще все это нужно грамотно и надежно скомпоновать: речь ведь идет об обуздании страшной стихии – температура перегретого пара 400–500 градусов, давление – десятки атмосфер, скорость вращения ротора – три тысячи оборотов в минуту. Он к тому времени немало поработал на электростанциях, был опытным конструктором турбин, но проектированием электростанций никогда не занимался.

И все-таки Ковалевский взялся за решение этой задачи, которая на деле оказалась даже гораздо сложней, чем представлялась при первом с ней соприкосновении. Никакой недостроенной турбины на заводе не было, подходящую машину пришлось искать в разных городах, где были склады эвакуированного и не нашедшего пока что применения оборудования. Нашли и генератор. Место определили на испытательном стенде, который непросто было приспособить под машинный зал. Совершенно нестандартные решения пришлось искать для того, чтоб подвести к турбоагрегату пар от котельной…

Этот нестандартный проект делал маленький инженерный коллектив – четыре человека, включая и самого Ковалевского[237]. Проектированием электростанций никто из них раньше не занимался, но и задачи, которые им все время приходилось решать, ни в каких учебниках прежде не рассматривались. Они работали вчетвером, но в постоянном контакте с руководством и интеллектуальной элитой завода; их творческий потенциал, как электрический аккумулятор, подпитывался энергией среды. Всем это было интересно, всем важно, и все понимали, насколько это несбыточно.

Между прочим, даже на совещании у директора завода, где окончательно решалась судьба уже завершенного проекта, кто-то высказал сомнение:

– А надо ли сейчас отвлекать силы на это сооружение? Наше дело выпускать моторы, а электроэнергию нам дадут и без…

Директор лишь буркнул в ответ:

– Не этот вопрос обсуждается.

Вся история с проектированием, а потом и монтажом этой ни в каких планах не записанной заводской электростанции выглядит модельной ситуацией военного времени. В любом ее эпизоде – образец того отчаянно смелого, но тщательно продуманного и ответственного творчества, которое и стало эмоционально-интеллектуальной основой Победы. Творчества от безвыходности, но, как всякое творчество, дарующего радость восхождения к вершинам человеческого духа.

В известном смысле апофеозом этого творчества стало оборудование машинного зала: для настилов раздобыли рифленое железо, полы выложили метлахской плиткой, устроили для персонала честь честью душевые и санузел. Даже кто-то из рабочих усомнился: не излишество ли в такое время? Но начальство поддержало, понимая, насколько психологически важны эти, в сущности, мелочи по сравнению с масштабом сделанного: сделали не абы как, покорившись обстоятельствам, а по-человечески.

ТЭЦ запустили примерно в те дни, когда немцев окружили под Сталинградом, и это было тоже по-своему символично. Символичным было еще и то, как работали над созданием, казалось бы, невозможной заводской электростанции всем миром, понимая, насколько она нужна всем, и ощущая себя в эпицентре общего дела.