Эвакуация. 1941—1942 гг.

Но она не дает столь предметного представления о том, насколько подробно вникал Сталин в работу оборонной промышленности и внимательно, в непрерывном режиме ее отслеживал, как забавный эпизод из воспоминаний Семена Моисеевича Кипермана. Воспроизведу его полностью, сделав лишь одно пояснение: молодой рабочий, недавно поступивший на завод, не имел жилья и временно пристроен был на ночлег в кабинете начальника цеха. И вот однажды ночью его разбудил телефонный звонок:

«– Это сборочный цех пятидесятого завода?

– Да.

– Кто у телефона?

– Семен Киперман, рабочий.

– Сколько вам лет?

– Мне недавно исполнилось семнадцать.

– Сейчас с вами будет разговаривать товарищ Сталин.

Спросонья я даже не разобрал, что мне сообщили по телефону. Просто стоял и слушал.

Трубку взял Иосиф Виссарионович.

– Кто у телефона?

– Токарь сборочного цеха Семен Киперман.

– А где начальник цеха?

– Начальник недавно уехал домой.

– А вы можете мне сказать, сколько танков выпустили сегодня?

– Двенадцать отправлены на фронт, тринадцатый забраковал военпред. К утру неисправность устраним и отправим машину на передовую.

– Это точно? – переспросил Сталин.

– Точно. Я ежедневно веду ведомость готовой продукции.

– Хорошо, спасибо вам, – поблагодарил он и попросил помощника соединить с Челябинским танковым заводом.

Наутро начальник цеха похвалил меня и дал три талона на дополнительное питание, что для того времени было хорошим поощрением»[262].

Только в такой атмосфере зам танкового наркома Зальцман мог спасти от трибунала будущего Героя Соцтруда Максарева, но тут же скоропалительно расправиться с опытным и заслужившим любовь коллектива директором Уральского турбинного завода Иваном Ивановичем Лисиным (ну, вы помните).

Слов нет, колоссальный рывок военного производства в местах, куда были эвакуированы промышленные предприятия из западных областей, был достигнут мерами чрезвычайными. Но, во-первых, эти меры воспринимались в той общественно-психологической атмосфере как допустимые. Во-вторых, они не срабатывали бы, если бы с их помощью не обеспечивалось достижение всем понятных и одобренных общественным мнением целей, выполнение продуманной и эффективной программы форсированного развития военного производства. И хотя чувство правды и справедливости нередко оказывалось попранным, военная опасность казалась неизмеримо страшней.

Ключевую для объяснения эффективности военной промышленности СССР в годы войны мысль сформулировал еще в первый послевоенный год Николай Алексеевич Вознесенский: «Советское государство в период Отечественной войны получило слаженное и быстро растущее военное хозяйство».

С тезисом насчет слаженности можно, конечно, поспорить. С ним нередко и спорят нынешние историки, не без оснований указывая на множество упущений и несообразностей в управлении экономикой во время войны. «Проколов», говоря сегодняшним языком, действительно было без счета, и все же сквозь густой поток негатива отчетливо просматриваются позитивные закономерности: перестройка экономики на военный лад совершалась стратегически продуманно и целенаправленно, с четкой постановкой ближайших и перспективных целей. Не просто руководители, которые напрямую были связаны с высшим руководством страны и участвовали в реализации этой стратегии, понимали ее логику и смысл: ее суть понимал и принимал в массе своей весь народ. Конечно, видели и ее изъяны, не упускали из виду, что поставленных целей не всегда удавалось добиться в полном объеме, но общая тенденция представлялась оправданной и безальтернативной. Поэтому и готовили Победу «всем миром», поэтому и победили.

Не хватало рабочих рук