Эвакуация. 1941—1942 гг.

Производство оборонной продукции? Не в меньшей степени! В этом отношении показательно, как придирчиво «чекисты» анализируют цифры выполнения планов по выпуску военной продукции. И всплывают весьма неприглядные факты.

Так, завод № 73 (Свердловский инструментальный) в феврале 1942 года отчитался о том, что собрано 40 465 «изделий М-13», из которых принято военпредом 40 087. На самом же деле, установлено службой госбезопасности, военпредом не принято 10 700 штук. Это ж четверть всей продукции!

Нижнетагильский завод № 56 был уличен в больших приписках по производству артиллерийских снарядов, свердловский завод № 46 – в приписках боевых патронов.

И в этом духе – длинный список.

Есть там и флагманы: завод № 183 (директор Максарев) в мае 1942 года приписал 70 танков, в июне – 166 (при плане 500 машин!), в августе – 60. И Уралмаш (директор Музруков) в сентябре отчитался за выпуск 15 танков Т‑34 (столько им и планировалось), на самом же деле не сдал военпреду ни одного! Все они доводились уже в октябре[278].

Затрудняюсь сказать, какую работу проводили «компетентные органы» с «очковтирателями». Наверно же, как-то их «постращали», но, видимо, не очень сильно, потому что хорошо понимали, что тем приходилось лавировать в сложнейшей ситуации: кадров не хватает, технологии не освоены, а людям нужно есть. И в «органах», и в обкоме относились к ним с пониманием, потому что по своим каналам имели исчерпывающую информацию о том, как шли дела на предприятиях. А может, еще и потому, что уличенных в грехах руководителей легче было держать в узде. Так или иначе, промышленность работала, фронт снабжался, «очковтиратели» получали награды.

Источники же собственной информации были предметом особой заботы органов госбезопасности. В этом плане тов. Борщев и на самом деле неукоснительно следовал установкам, которые содержались в постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 года: первостепенное значение придавал «агентурно-осведомительной работе». Он, впрочем, говорил об «агентурном обслуживании» и требовал от подчиненных, чтобы таким «обслуживанием» были охвачены не только все промышленные предприятия и городские учреждения, но и село:

«Мы должны поставить перед каждым районным и городским отделом, которые обслуживают деревню, чтобы каждый колхоз, МТС и совхоз были обеспечены осведомлением и агентурой, причем на каждый сельсовет иметь минимум одного резидента, а если колхоз или сельсовет большой, то в зависимости от потребности»[279].

Начальник УНКВД области негодовал по поводу того, что «ряд важнейших объектов агентурой не обеспечены», и приводит для примера одно из подразделений станции Свердловск-сортировочный, где работает около 1600 человек, а «на связи осведомления» там – всего-то 32 человека: один резидент, 13 осведомителей и 19 противодиверсионников. А в кузнечном и колесном цехах и на вагонном участке агентуры нет совсем![280]

Судя по всему, народ неохотно шел в осведомители, да и осведомители, по собственному признанию Борщева, например, на железной дороге, на 80 процентов не работали. Наверно, и в других местах не очень старались.

Но что именно отслеживали осведомители? Ну, «если кто-то кое-где у нас порой», – это само собой разумеется. Но задачу видели не столько в том, чтобы раскрыть виновников уже случившегося, сколько в профилактике. Поэтому следили за теми, кто вызывал подозрение. За «бывшими», «классово чуждыми», принадлежащими к «неблагонадежным» национальностям. Эффективность слежки оценивали по тому, насколько много «враждебных элементов» удалось уличить. Выступая на совещании, Борщев критикует недостатки работы своих подчиненных:

«За 14 месяцев по районам арестовано 212 человек в 50 районах Свердловской области, в среднем по районам примерно 5 человек. Это курам на смех. Большая засоренность области и такое количество арестов объясняется плохим состоянием агентурной работы»[281].

Обратите внимание на эту «засоренность»: сорную траву, мол, – с поля вон!

И все же надо отдать должное: не «рвали» подряд, а следили – «разрабатывали». Держали под наблюдением, но арестовывать не торопились, иначе работать будет некому. Так, за девять месяцев 1942 года в области арестовали 816 человек, а «разрабатывали» 15 207 из числа эвакуированных[282]. А эвакуированные исчислялись сотнями тысяч.

Однако за какие провинности все же арестовали этих 816 человек? В документе дается расшифровка: измена родине и шпионаж – 80; террористы – 20; диверсанты – 14; повстанчество – 137; «к/р агитация» – 426; прочие преступления – 139[283].

Любопытно, что эти цифры я взял из справки о «пресечении вражеских намерений», то есть речь идет не столько о преступных действиях, сколько о намерениях совершить какие-то поступки. Ну а как судили о намерениях? Тут открывался широкий простор для интерпретации поведения, а в особенности неосторожно произнесенных слов. Вот почему больше половины «преступлений» составляла «к/р агитация».