Эвакуация. 1941—1942 гг.

Идея родилась и активно прорабатывалась ими еще до войны. Смысл ее заключался в том, что при приближении крупного самолета противника крохотный (особенно если сравнить с гигантом ДБ-А) советский самолетик должен буквально со скоростью снаряда (даже немного быстрее: около 900 километров в час, то есть 250 м/сек; снаряд же из 122‑мм гаубицы летит со скоростью 238 м/сек) ринуться ему навстречу, сразить пулеметным огнем – и в режиме планирования (потому что к этому времени закончится горючее) возвратиться на свой аэродром.

Идея была хороша, и конструкторы настолько не сомневались в ее осуществимости, что в первый же день (точнее, вечер) войны Болховитинов и Исаев, после короткого совещания с коллегами, на мотоцикле рванули из Химок (где помещалось их КБ) в Москву, пробились через толпу в приемной к наркому А.И. Шахурину и за пять минут (на более длинный разговор у наркома просто не было времени) изложили суть своего замысла. Шахурин заинтересовался и потребовал срочно представить обоснование проекта на бумаге.

А проекта не было! Было название – БИ-1 (Березняк и Исаев, первая модель; концепция явилась сложением идей двух молодых конструкторов). Было убеждение, что необходимую скорость можно достигнуть лишь ракетным двигателем. Было общее представление о компоновке основных узлов и принципах управления. Но когда одно с другим пытались соединить на базе точных инженерных расчетов, концы с концами никак не сходились. Последнюю по времени попытку математического анализа инженерных предположений Исаев предпринял после очередных дебатов в КБ буквально в ночь накануне войны. Однако конструкторы предельно напряглись и за 12 дней сделали эскизный проект.

О дальнейшем развитии событий Борис Евсеевич Черток вспоминал так:

«Двое суток ушло на сочинение письма наркому с перечислением всех преимуществ и минимума мероприятий для постройки самолета за три-четыре месяца. Месяц отводился на государственные испытания, и в ноябре было намечено принятие решения о запуске в серию. При согласовании сроков возникали споры, нужны ли будут такие самолеты через полгода. К тому времени война кончится – “победа будет за нами”…

9 июля письмо было у Шахурина. Шахурин лично доложил предложение Сталину, и на следующий день Болховитинов, Костиков, Исаев и Березняк были вызваны в Кремль, где они формулировали проект постановления недавно созданного Государственного Комитета Обороны (ГКО). Еще через день постановление было подписано Сталиным. Шахурин подготовил подробный приказ, в котором на постройку первого самолета для летных испытаний отводился один месяц».

Ни за месяц, ни за два не получилось: конструкторы столкнулись с проблемами, которые требовали не только остроумных инженерных решений, но и нетривиальных научных разработок. Аэродинамика корпуса и крыльев, способы локации объекта, электротехническая система управления всеми блоками конструкции; но главная загвоздка была в двигателе…

Впоследствии Алексей Михайлович Исаев рассказывал журналисту:

«Это теперь все кажется просто, как палец, а тогда был каменный век в ракетной технике. Я был тогда, что называется, полный профан в этом деле… Да, часто мы шли ощупью. И каждый немало наставил себе на лбу синяков и шишек, прежде чем удалось добиться каких-то очень мизерных результатов».

«Синяки и шишки» они начали себе набивать, находясь еще в Химках. Работали круглосуточно, уже опробовали в полете планер – корпус будущего истребителя, экспериментировали на земле с движком. И тут немцы двинули на Москву, в октябре возникла реальная угроза оказаться «на немецкой стороне», и КБ Болховитинова было предписано отправляться в эвакуацию. Так они оказались в Билимбае.