Эвакуация. 1941—1942 гг.

Для работы в группе никто не был освобожден от своих основных обязанностей, ибо во многом на них держалось производство: главный технолог (ставший вскоре главным инженером) С.И. Самойлов, начальник планового отдела В.М. Пекаревич, заместитель директора В.Н. Соловьев, главный конструктор по индивидуальному производству А.Б. Верник, главный металлург Н.Н. Покалов и ряд других руководителей завода, авторитетных не только по должности, но, прежде всего, по уровню компетентности. Наверно, им было непросто выкраивать часы в своем напряженном рабочем графике, чтоб не только заявить идею, но и обосновать ее расчетами, графиками и иными весомыми аргументами. Зато никто лучше их не знал завод в его тогдашнем состоянии, его ресурсы и потенции, возникшие в ходе освоения «военной специальности». Им ничего не нужно было «выдумывать из головы»: они были подобны шахматистам, разыгрывающим труднейший миттельшпиль, но знающие свои возможности и умеющие просчитывать партию на много ходов вперед. И роль Музрукова не сводилась, конечно, к тому, чтобы поставить задачу перед своими сподвижниками: Борис Глебович сам стал главным идеологом и «мотором» разработки этой стратегии.

Очень важно также, что эту инициативу поддерживал дальновидный нарком Малышев – без его покровительства заводскую «самодеятельность» могли и прихлопнуть.

Любопытно, что просчитывать свой план перехода в послевоенное состояние руководители Уралмаша начали до того, как планированием развития советской экономики после войны занялись руководители государства. Нет, разумеется, о будущем думали и «наверху». И не только думали – делали на удивление много: открывали новые вузы, научные учреждения, закладывали важные исследовательские проекты… Однако то были планы развития, то есть прибавления к тому, что имеет страна, каких-то новых звеньев, без которых ей в будущем не обойтись. А трансформацией в мирных целях чего-то такого, что создавалось для войны, те планы не были. Между тем уралмашевская «группа завтрашнего дня» продумывала именно варианты превращения военного производства в производство продукции мирного назначения, в чем и заключалось ее новаторство.

Сегодня многие, наверно, сказали бы, что Музруков и его команда, не дожидаясь окончания войны, разрабатывали план конверсии. В то время слова «конверсия» не знали. (Вернее, знали, но в другом значении, к военному производству оно не имело отношения.) Но дело не в слове, а в смысле. Слово «конверсия», вошедшее в наш обиход в «лихие девяностые», к той перестройке производства, что готовилась на Уралмаше еще во время войны, никак не применимо. Не разоружение предполагалось, не капитуляция, не переход на производство титановых кастрюлек вместо баллистических ракет, а полноценное, да еще и с приращением, использование всего потенциала, накопленного при производстве сложной военной техники, для усиления экономической мощи государства.

Поворот планировался очень конкретно: соотносили возможности обновленного войной предприятия с достоверно просчитанными прогнозами острых потребностей народного хозяйства страны, которое придется в кратчайшие сроки возрождать из руин. Прислушивались к пожеланиям хозяйственных руководителей самого высокого уровня. Планы, вырабатываемые уралмашевской «группой завтрашнего дня», были настолько обоснованны и реальны, что тут же волею руководства завода начинали облекаться в дела. Не ожидая лучших времен, на заводе создавали конструкторские бюро по прокатному, прессовому, экскаваторному, дробильному оборудованию, и эти творческие коллективы без промедления приступали к разработке конструкций, которые на поточных линиях завода, как только для того созреют условиях, должны заменить бронекорпуса, танки, самоходки. Мирная жизнь утверждалась на заводе еще до того, как окончилась война.

В конечном итоге определились три основных направления послевоенного развития, следуя которым Уралмаш, продолжая оставаться «заводом заводов», должен был наладить производство таких видов продукции, в которых страна нуждалась в тот период не меньше, чем воюющая армия в танках. Во-первых, производство буровых установок, которые до того в СССР не производились, а нужда в них была огромная. Заняться ими просили бакинские нефтяники, их ходатайство поддерживал нарком Малышев. Во-вторых – тяжелые карьерные экскаваторы. Их тоже не выпускало ни одно предприятие в СССР, а требовалось их, по оценке экспертов, не менее 150 штук в год. Ну и, в-третьих, традиционное для Уралмаша доменное, прокатное и иное оборудование для восстанавливаемых и строящихся металлургических заводов.

План был логичен, хорошо обоснован и просчитан, и его предстояло утвердить в Москве. В полной уверенности, что процедура утверждения будет легкой, почти формальной – ибо кто же станет возражать против того, что очевидно? – директор Музруков отправился в столицу согласовывать план.