Эвакуация. 1941—1942 гг.

Казалось бы, должны существовать точные цифры, отражающие количество граждан страны, вовлеченных в процесс эвакуации, – но нет этих цифр. Внимательный читатель напомнит мне, что в самом начале этой книги я называл 17 миллионов; это так. Но я назвал эту цифру потому, что не раз встречал ее в разных источниках, и не пытался установить, насколько она достоверна. Между тем екатеринбургский публицист Л.М. Павлов попытался ее проверить, реконструировав на основе извлеченных из разных источников составных частей. Результат получился ошеломляющий:

«По различным данным, в 1941 году на восток было эвакуировано от 17 до 25 миллионов человек, причем 17 миллионов – по железной дороге. А по данным переписи эвакуированного населения по состоянию на 1 февраля 1942 года в РСФСР было размещено около 5914 тысяч эвакуированных, около 600 тысяч человек – в Казахстане, 716 тысяч – в Узбекистане, 18 тысяч – в других республиках Средней Азии и в Закавказье. Таким образом, в восточных районах страны было размещено 7417 тысяч эвакуированных. К осени 1942 года количество эвакуированных во многих восточных областях увеличилось в связи с проведением летом 1942 года второй волны эвакуации, однако вряд ли этот рост был кардинальным, ведь вторая волна была на порядок слабее первой.

И вот тут возникает очень неприятный вопрос: если было эвакуировано минимум 17 миллионов человек, а размещено на востоке СССР 7,4 миллиона человек, то куда делись 9,6 миллиона человек?»[97]

У самого Леонида Маратовича обоснованной версии ответа нет, нет ее и у меня. С одной стороны, учет эвакуированных велся вроде бы очень тщательно. Сотрудница Государственного архива Свердловской области (ГАСО) Ольга Алексеевна Бухаркина показывала мне гроссбухи, где убористым почерком записаны исчерпывающие данные о каждом беженце: откуда прибыл, фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность, семейное положение, образование, где и в каком качестве работал до эвакуации, где поселен по прибытии, где трудоустроен. На каждой странице несколько десятков фамилий, в томе несколько сотен страниц, в архиве хранится несколько таких томов.

Строгая регистрация преследовала несколько целей. Позволяла рациональней управлять этим потоком – чтоб у каждого была какая-никакая крыша над головой, кусок хлеба, медицинский присмотр и прочие минимальные условия выживания. Способствовала решению кадровых проблем, крайне обострившихся в той обстановке. Минимизировала возможность проникновения в советский тыл соглядатаев и диверсантов от противника (такая опасность была вполне реальной). Помогала родным и близким людям, которых военная катастрофа разбросала по разным уголкам бурлящего тысячеверстного пространства, найти друг друга.

С другой стороны, учет был строгим, а насколько полным? Все, кто прошел через перипетии эвакуации, вспоминают, что сами были свидетелями, как кто-то погибал в пути от авианалетов или умирал в эшелоне, кого-то снимали из эшелона по болезни; кем и как учитывались те и другие? А вспомните теплоход «Армения»: сколько все-таки пассажиров уплывало на нем из Ялты – шесть тысяч или десять? Сосчитаны ли они в качестве эвакуированных? А после гибели по какой категории они были учтены – как погибшие или как без вести пропавшие? Да и были ли учтены – ведь списки тех, кто погрузился в Севастополе, вряд ли дублировались, чтоб оставить копии в осажденном городе. А беженцев, прорвавших в Ялте кольцо оцепления и заполнивших судно от трюма до капитанского мостика, едва ли в принципе можно было не то чтобы зарегистрировать, а хотя бы пересчитать. А ведь это тоже были участники исхода, превосходившего по масштабам все, что видела до той поры планета.

Точно так же не существует сколько-нибудь достоверного представления о количестве вывезенных из зоны, на которую накатывал фронт, промышленных и прочих производственных предприятий. Каждое ведомство вело учет своего хозяйства, кто-то те цифры добывал и суммировал, но результаты сильно различались. Тот же Л.М. Павлов сделал сводку на основании разных источников: