Эвакуация. 1941—1942 гг.

Мало того, когда пожар войны полыхнул уже вполнеба, на второй день гитлеровского вторжения, где-то около полудня, руководитель компартии Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко позвонил Сталину, чтобы испросить разрешение начать эвакуацию. Тот даже удивился: «Вы думаете, это надо делать? Не рано ли?» Между тем было даже поздно: уже через пять дней, 28 июня, Минск пал, мало что успели вывезти…

«Конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали», – однозначно и категорически утверждал Николай Федорович Дубровин. А уж он-то знал ситуацию, как мало кто другой: в 1941 году он был заместителем наркома путей сообщения, и его включили в состав Совета по эвакуации (о котором речь у нас пойдет чуть позже). Он состоял там до 27 декабря 1941 года, то есть до тех пор, пока Совет упразднили в связи с завершением его миссии.

Упразднили его, как оказалось, рановато: летом 1942 года обстановка на фронте снова обострилась, немцы сделали рывок в сторону Сталинграда, Ростова и Кавказа, и эвакуацию пришлось возобновить. Для того 22 июня была создана Комиссия по эвакуации. Она просуществовала до осени, но Дубровин в ее состав уже не входил.

Таким образом, все источники сходятся на том, что никаких «конвертов» не было, эвакуацией пришлось заняться, будучи совершенно к ней не готовыми. И не раз уже цитированный здесь Л.М. Павлов в этом факте нашел даже «маленький аргумент в защиту версии Виктора Суворова»: дескать, войну собирались вести на территории противника и были столь самонадеянны, что иного варианта и не мыслили. А когда Гитлер нанес сокрушительный превентивный удар (как считает Суворов-Резун) – Советский Союз был к тому совершенно не готов и погрузился в хаос. Как у западной границы, даже не успевшей превратиться в линию фронта, так и в тылу, где без предписаний сверху никто не знал, что делать, а предписаний (ни в виде «конвертов», ни в форме продуманных команд сверху) не было. Как тут не растеряться? Причем патриотическая байка о том, что русский народ «долго запрягает, да быстро едет», тут ничего не может объяснить: в стихийном порыве невозможно даже погрузиться в эшелоны, ибо не стоят же они в ожидании на подъездных путях, но чтоб так же, на волне патриотического порыва, возродиться на новом месте – это откровенная чепуха, которую и обсуждать не стоит.

Из-за отсутствия «конвертов», то есть загодя разработанных планов, эвакуация, особенно в первое время, была беспорядочной, хаотичной, да и потом было много нестыковок и неразберихи. Тому есть множество подтверждений в воспоминаниях и документах; с такими фактами мы не раз столкнемся на страницах этой книги. То отправят эшелон из Киева в Полтаву (а туда немцы даже раньше пришли), то другой эшелон пасуют из одного города в другой – ни там, ни там его не принимают: а некуда, все переполнено! Достаточно часто случалось, что приедет эшелон в назначенное ему место, а место уже занято. Вспомните еще о «бездокументных» грузах, а их ведь были целые эшелоны: отправляли в спешке, из-под артобстрела или бомбежки, некогда было с бумагами возиться…

Характерный сюжет изложен в книге о Верхней Салде. Это поселение возникло в тридцати верстах восточнее Нижнего Тагила еще в XVIII веке при демидовском чугунолитейном и железоделательном заводе. Новую жизнь в старинное предприятие и кормящийся от него поселок вдохнула советская индустриализация. В 1931 году там был построен завод металлоконструкций и мостов, продукция которого пользовалась большим спросом при строительстве новых промышленных предприятий. Оживление хозяйственной деятельности привело к бурному росту призаводского поселка, и в 1938 году он получил статус города. Молодой город в обжитой промышленной зоне Среднего Урала организаторы эвакуации, конечно, не могли обойти вниманием. И вот летом 1941 года в кабинете директора завода металлоконструкций Пшеничного появились посланцы завода № 95 из подмосковного поселка Сетунь и предъявили хозяину кабинета постановление ГКО разместить у себя направленный сюда завод. Директор, как вспоминал позже один из этих визитеров, внимательно прочитал документ и «спокойно заявил, что принять нас не сможет.

– Но вот же постановление ГКО, – возмутились мы, – подписанное Сталиным!

Пшеничный невозмутимо кивнул головой, потом открыл сейф и вынул еще несколько постановлений ГКО, подписанных К.Е. Ворошиловым, Н.М. Шверником и другими членами Государственного Комитета.