Эвакуация. 1941—1942 гг.

Но вот чего нет в этой натурной зарисовке, так это каких-то вопросов, сомнений, колебаний, связанных с направлением движения. Так могло быть, но так, увы, бывало далеко не всегда. Обобщенную картину реальной ситуации представляют авторы уже цитированного в начале этой книги исторического труда: «Точные направления продвижения эвакопоездов и конечные пункты их следования были указаны в большинстве случаев только для пассажирских составов. Новые места размещения многих предприятий первоначально устанавливались самими наркоматами. Они нередко планировали или чрезмерно дальнюю переброску некоторых грузов (в Сибирь и даже на Дальний Восток), или в районы ближайшего тыла, которые вскоре становились зоной боевых действий. Бывали случаи, когда вместе с эвакогрузами в глубокий тыл по ошибке отправлялись вагоны с боеприпасами и вооружением, предназначенные для действующей армии»[105].

Все так и было. Но если б в потоке эвакоэшелонов не было составов, движущихся мучительно медленно, однако к намеченной цели, то эвакуация как передислокация военно-промышленных грузов просто не состоялась бы. Поэтому есть жизненная правда в том, что герои романа В.Ф. Попова точно знают, куда и зачем они отправляются, заранее рассчитывают свои возможности в условиях, которые их ожидают, продумывают даже, как будет использоваться то заводское имущество, которое они везут с собой. Думаю, и в этом плане неопытное, но правдивое перо инженера-романиста изобразило достоверную картину: прототипы его героев так же точно знали, куда и зачем они едут. По этой причине, видимо, и возник миф о загадочных «конвертах», предполагающий наличие тайны, ключ к которой ждет своего искателя в какой-то запыленной архивной папке.

Но никакой тайны не было для организаторов эвакуации-передислокации.

Даже и сторонний наблюдатель – американский журналист Сай Сульцбергер, которого к советским государственным секретам, естественно, никто не подпускал, – без труда разобрался, что к чему, ибо он был приметливым и вдумчивым человеком. В июле 1942 года в нью-йоркском журнале «Лайф» появилась его заметка из воюющей России, где, в частности, говорилось:

«Более чем за десять лет до начала войны началось перемещение военной промышленности на восток. Это было подготовительное мероприятие, предпринятое после консультаций представителей армии со специалистами научно-исследовательских институтов, которые тщательно изучили энергетические, сырьевые и транспортные ресурсы района Урала…

Этот осуществленный в гигантских масштабах перевод промышленности на восток не имеет примеров в истории…»[106]

На мой взгляд, в этих словах точно сформулирована ключевая идея советской эвакуации-передислокации 1941–1942 годов. Правда, сами они нуждаются в пояснении.

За десять лет до начала…

Сосредоточение военно-промышленного потенциала на территории, протянувшейся с севера на юг сравнительно узкой полосой в небольшом отдалении от западной границы, не было следствием ошибочной народно-хозяйственной политики советского или дореволюционного еще руководства страны: так исторически сложилось в силу ряда объективных причин. Но все – и на этой, и на той стороне – понимали, что такая военно-промышленная география была для России потенциально опасна. Германское руководство было осведомлено о том прекрасно – тут и разведчиков засылать не было нужды. Можно с полным основанием утверждать, что именно этой уязвимой географией и соблазнились разработчики плана «Барбаросса»: при ином рассредоточении «жизненной силы России» по территории огромной страны рассчитывать на успех молниеносной войны было бы безумием.