Эвакуация. 1941—1942 гг.

Надо особо подчеркнуть, что эти военно-географические трансформации имели целью не только налаживание производства в удалении от границ. Тут еще важно было, что источники сырья, топлива, металлургические и машиностроительные предприятия сближались территориально, соединялись в мощные кластеры, растопыренные пальцы (этот образ можно было применить к размещению оборонных предприятий в западном военно-промышленном поясе) сжимались в грозный кулак. При этом резко сокращались транспортные операции: скажем, катать в Магнитогорске броневую сталь, выплавленную здесь же из магнитогорской руды, и отвезти бронелисты за 460 километров в челябинский Танкоград – совсем не то же самое, что обеспечивать бронепрокатный стан Кировского завода в Ленинграде стальными слитками, выплавленными на юге страны. Это не только приносило ощутимые экономические выгоды, но и облегчало маневр ресурсами, давало значительный выигрыш времени и, как результат, увеличивало объем производства.

Работы велись не так быстро, как того требовала сгущающаяся предгрозовая обстановка, потому что объем их был громаден, не хватало сил, средств, времени. Да и организация работ оставляла желать лучшего.

Примите во внимание «большевистскую» стратегию советской индустриализации: принимались пятилетние планы, но в них не были сбалансированы возможности и результаты, а цели устанавливались по потребности. Не в том смысле, что до полного удовлетворения, а в том, что каждое ведомство стремилось отразить в плане свои нужды, план из них и верстался. Удовлетворить их все не было никакой возможности, между тем все они были обоснованными. Надо бы их как-то ранжировать, увязать на почве единой государственной стратегии, но тогда темпы получились бы не очень «большевистскими», не было бы стахановцев, не совершилось бы превращение труда «из зазорного и тяжелого бремени, каким он считался раньше, в дело чести, дело славы, дело доблести и геройства»[108]. Более того: «Люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов»[109]. Никому не хотелось оказаться в списке врагов, поэтому планы устанавливали по максимуму, а потом их еще и пересматривали (бывало – в сторону увеличения, но чаще – уменьшения); что же касается возможности их выполнения – еще с начала «великой эпохи» у нас нещадно эксплуатировался морально-политический ресурс: «Нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики».

В результате такого планирования в стране запускалось великое множество проектов (и все, как правило, нужные и важные!), но редкие из них завершались в срок, а многие не завершались и вовсе. Тогда-то вошли в обычай штурмовщина, административные рычаги, партийные проработки, приписки, сдача объектов с недоделками, брошенные недострои, специалисты-«толкачи». (Кстати, никуда не делись эти особенности нашего экономического уклада и в годы войны, и в послевоенные десятилетия.) Нынче эту разбалансированность народного хозяйства принято выводить из самой природы социализма, но думаю, что причина в другом: энтузиазм не конвертируется в научно-технические знания и производственный опыт, а их катастрофически не хватало. Вы скажете: большевики сами разогнали специалистов; реальная ситуация, однако, намного сложней. Углубляться здесь в эту драматическую коллизию не стану, хочу лишь обратить внимание читателя на то, как много внимания уделялось «большевиками» в довоенные и даже военные годы развитию системы высшего инженерного образования. Да, в этом плане было много издержек, но были и бесспорные достижения, о которых напоминать излишне. А главное: без резкого увеличения интеллектуального потенциала мы победить точно не смогли бы.

Однако я сейчас о другом: советская промышленность (и прежде всего ее приоритетное направление – производство сложных видов вооружения) в межвоенные годы развивалась бурно, но дисгармонично; военно-промышленная база на востоке, которую страна создавала с начала 1930‑х годов, к началу войны была далека от завершения и несла на себе зримую печать той беспорядочной промышленно-хозяйственной стратегии, о которой я сейчас говорил.

И все же в далекой от завершения «картине» просматривались контуры того военно-промышленного комплекса, в котором нуждалась страна в предвидении большой войны. И когда неизбежная и давно ожидаемая война «внезапно» началась, причем началась она с явно продемонстрированным намерением противника немедленно захватить «жизненную силу России», единственным спасительным решением было – в авральном порядке «дорисовать картину», то есть завершить создание восточной военно-промышленной базы. Такое решение и было принято; вот вам и объяснение «планомерности» эвакуации при отсутствии заранее разработанного плана.