Эвакуация. 1941—1942 гг.

Советское руководство тоже прекрасно знало об этой проблеме. Тем, в первую очередь, и объясняется его стремление в предвоенные годы правдами и неправдами отодвинуть западную границу таким образом, чтобы обезопасить стратегически важные объекты в случае прорыва танковых соединений противника и атак с воздуха. В 1939–1940 годах цель была достигнута: под благовидными предлогами, с помощью дипломатического давления и, в основном, без применения насилия (только с Финляндией повоевали) границу отодвинули на 200–600 километров. Руководители советских вооруженных сил, успешные командармы и комиссары «далекой Гражданской», сочли «подушку безопасности» достаточной, поскольку были уверены, что даже при самом неблагоприятном для нас развитии событий на начальном этапе войны продвинуться дальше в глубь страны, чем на 200–300 километров, противник не сможет. Увы, их представления устарели. Ибо немцы после разрыва версальских соглашений сделали в военно-стратегическом плане большой рывок вперед – создали и обкатали на европейском театре войны современную моторизованную армию, которая, без труда проломив оборонный щит на новой советской границе, за летне-осенний период 1941 года продвинулась на 700 и 1000 километров в глубь советской территории. Чтобы полностью реализовать план «Барбаросса», этого вполне хватило бы, и «мат в три хода» был бы обеспечен… Если б обороняющаяся сторона не сделала непредвиденный «ход конем» – я имею в виду эвакуацию, то есть увод из-под носа противника «жизненной силы России», которая к тому же при этом была модернизирована и вследствие того значительно приумножена.

Так что наши огромные репутационные потери, связанные с передвижением границы, отнюдь не компенсировались сомнительными стратегическими результатами. Правда, репутацией тогда никто особо не дорожил, европейские лидеры гораздо откровеннее советских вождей демонстрировали образцы дипломатического бесстыдства. Европа уже вовсю полыхала, и меры, предпринимаемые руководством СССР, были, по сути, «пожарными».

Однако рачительный хозяин заботится о безопасности своего владения не только тогда, когда возникает прямая угроза. Наученное опытом интервенции времен Гражданской войны, постоянно ощущая не просто враждебность, но и военную угрозу со стороны Запада, советское руководство с первых послереволюционных лет считало укрепление обороноспособности страны более важной задачей, нежели повышение благосостояния народа: дескать, станем настолько сильными, чтобы никто не посмел помешать нам обустраивать жизнь, как мы хотим, – тогда и займемся потребностями желудка и быта. Добиться поддержки такой морально-политической установки разнородным населением огромной страны было непросто, но задача облегчалась тем, что в общественной памяти еще был достаточно свеж образ дореволюционной России, и был он отнюдь не благостным.

Конечно, руководство страны ясно сознавало уязвимость нашего военно-промышленного пояса и с самого начала 1930‑х годов усердно перекраивало, если можно так выразиться, военно-промышленную географию СССР. Интенсивно развивалась вторая топливно-сырьевая («угольно-металлургическая») база страны («Урало-Кузбасс», «второе Баку»), строились крупные металлургические предприятия на востоке (Кузнецк, Магнитка, Нижний Тагил), в большом удалении от границ возводились заводы-дублеры (филиалы) важнейших оборонных предприятий, расположенных в западных областях, наращивалась (хотя и не так интенсивно, как требовала обстановка) дорожно-транспортная сеть, геологоразведочные партии осваивали нехоженые пространства востока и севера страны, наращивая ресурсную базу. Причем делалось это, как верно подметил Сульцбергер, «после консультаций представителей армии со специалистами научно-исследовательских институтов, которые тщательно изучили энергетические, сырьевые и транспортные ресурсы района Урала», то есть на серьезной научной основе.

«Мы начали подготовку к обороне с той минуты, когда заложили первую угольную шахту в Кузбассе, когда ударили первым заступом по звенящей горе Магнитной, когда положили первые камни в фундамент Уралмаша, Челябинского тракторного и сотен других заводов не только на востоке, но и в центре и на юге страны»[107], – пафосно, но точно сказал в своих воспоминаниях А.Б. Аристов (о котором речь пойдет чуть позже).