Эвакуация. 1941—1942 гг.

Так вот, о совещании. В какой конкретно день оно происходило? Дату Аристов не называет, но несколькими страницами позже упоминает другое событие того же дня: «Двадцать четвертого июня 1941 года В.А. Малышев прибыл на завод выяснить, сможет ли Уралмаш участвовать в выпуске танков»[112]. Увы, мемуарист явно ошибается: судя по записям в журнале регистрации посетителей кабинета Сталина, в тот день Малышев с 16.20 до 17.00, а также 25 июня с 20.05 до 21.10 был в Кремле. Так что в Свердловск он приезжал позже, скорее даже в первых числах июля, поскольку сам же Аристов говорит: «В.А. Малышев приехал с решением Государственного Комитета Обороны…» А ГКО был образован 30 июня 1941 года. Но не так важна точная дата, как важно решение, которое довел до сведения местных руководителей член правительства с самыми высокими полномочиями: «…разместить на Урале прокатный стан для производства танковой брони. На Кировском заводе уже спешно вели его демонтаж и грузили в вагоны. Срок нам устанавливался кратчайший – показалось, я ослышался: два месяца».

Можно себе представить, какое впечатление это сообщение произвело на местных руководителей, особенно на Аристова: во-первых, он как металлург хорошо представлял себе масштаб и сложность этого агрегата, а во-вторых, понимал, что главная ответственность за выполнение этого, казалось бы, невыполнимого в такие сроки задания ложится на него как секретаря обкома, отвечающего за металлургию.

О том, как справлялся Аверкий Борисович с экстраординарным правительственным заданием, я расскажу позже, а сейчас должен объяснить, почему было решено переместить бронепрокатный стан из Ленинграда именно в Нижний Тагил.

Мне придется начать несколько издалека. На заре советской индустриализации большое значение придавалось кооперативным связям, которые соединяли бы разнообразные – по масштабу, производственному профилю, географическому положению – хозяйственные единицы в единое общегосударственное народное хозяйство. Развитие таких связей обеспечило бы максимальное использование ресурсов и производственной специфики каждого региона, создавало условия для разработки и реализации народно-хозяйственных планов, предусматривающих развитие экономики страны на основе сотрудничества, а не конкуренции. В общем, это была социалистическая альтернатива капитализму, с его рыночной стихийностью, «социальным дарвинизмом», кризисами, расточительностью.

Читатель скажет, что эти благие намерения были утопичны, но я не соглашусь: у них были надежные исторические корни. Порицаемые нынче «большевики» на первых порах были восприимчивы и к плодотворным идеям, унаследованным от дореволюционной научно-общественной и экономической мысли (золотой червонец, план ГОЭЛРО, комиссия КЕПС и др.), и к актуальным мировым тенденциям организации труда (конвейер, крупные производственные комплексы); при этом их козырем была общенародная собственность, освобождавшая хозяйственный процесс от барьеров частной выгоды и раскрывавшая широкий простор для масштабных социально-экономических проектов.

Но социализм не получился: благие намерения оказались неосуществимыми в атмосфере тотального дефицита (не столько даже материальных, сколько интеллектуальных и моральных) ресурсов, международной напряженности, общественного разлада и политических интриг. Поэтому, например, зародившаяся на грани XIX–XX веков плодотворная идея соединения в едином технологическом цикле сырьевых и топливных ресурсов Урала и Сибири, более детально разработанная в 1918 году комиссией по Урало-Кузбассу под руководством томского профессора-металлурга Н.В. Гутовского, но по понятным причинам отложенная до лучших времен «в долгий ящик», была вдруг реанимирована в политическом докладе Сталина на XVI съезде партии (июнь – июль 1930 года) в обличье «Урало-Кузнецкого комбината», – но не потому, что наступили лучшие времена. Времена для строителей «нового мира» как раз наступили тревожные: первая пятилетка, которая должна была продемонстрировать всему миру преимущества социализма, оказалась на грани провала, и вот тогда для спасения несработавшей идеи нерешенные проблемы более частного порядка загнали «в нутро» социально-производственной конструкции планетарного масштаба, где они стали казаться мелочами, не стоящими внимания, и «генеральная линия» осталась прежней[113].