Эвакуация. 1941—1942 гг.

А ведь такая опасность легко прогнозировалась, поэтому наркоматы, особенно в первые недели войны, когда фронт был еще далеко, планировали вывозить людей и оборудование поэтапно: пока первая очередь переезжает и обустраивается на новом месте, оставшиеся еще работают для фронта и грузятся в эшелоны, когда продукция начинает поступать с востока. В теории все было правильно, а на деле… военная промышленность страны застряла на полустанках.

Недостаточная пропускная способность наших железных дорог (и вообще всей транспортной системы страны) к началу Великой Отечественной войны – это ровно то же самое, что и все остальные «недостройки» периода первых пятилеток.

Разгул эвакуационной стихии многократно возрос оттого, что на восток двинулись не только эшелоны с оборудованием для достройки второй военно-промышленной базы. Вывозилось еще и бесчисленное множество средних и мелких предприятий и организаций – и в расчете, что они тоже понадобятся на востоке, и чтобы не достались врагу. Вывозилось культурное достояние страны – и культурные ценности, и люди – просто для того, чтоб его сберечь. Например, часть ученых увезли в Казань, театры – в Пермь, Свердловск, Куйбышев, писателей – в Чистополь, Елабугу, Свердловск, киношников – в Ташкент.

Кстати, в числе первых отправились на восток эшелоны с раритетами Эрмитажа и Русского музея. Этот эпизод истории эвакуации широко известен, но таит в себе загадку, объяснения которой я так и не нашел. Дело в том, что это тоже «эвакуация до эвакуации», но чем она мотивирована и кем санкционирована?

Экспозицию Русского музея начали свертывать уже с утра 24 июня, а эшелон из одиннадцати вагонов, где поместилось более 300 тысяч наиболее ценных экспонатов, отбыл в город Горький 1 июля 1941 года. В тот же день был отправлен в Свердловск первый эшелон с экспонатами Эрмитажа, вскоре вслед за ним отправился и второй. А подготовку к эвакуации раритетов из музейных комплексов Петергофа, Пушкина, Павловска, Ораниенбаума и Гатчины их сотрудники начали уже 22 июня, буквально сразу после обращения Молотова по радио, и в течение двух месяцев, до 22 августа, из дворцово-парковых пригородов Ленинграда в глубокий тыл было отправлено пять эшелонов с музейными ценностями[123].

Отправлялись эшелоны с музейными ценностями на восток уже в июле и августе, то есть «законно»: соответствующие постановления были приняты СНК СССР и ЦК ВКП(б) 27 июня[124]. Но ведь упаковку и отгрузку начали до получения официального распоряжения. Кто надоумил музейщиков, кто отдал команду? Или действовали по своему разумению, на свой страх и риск? Трудно поверить.

А если б не стали действовать? Они ведь тогда не знали, что времени в обрез, а для того, чтобы убрать из экспозиции, надежно упаковать и погрузить в вагон, к примеру, одну лишь крупноформатную картину Рубенса или Снейдерса, требовалась бригада в пятнадцать человек, а сколько в коллекции было картин такого формата?

А еще нужны были упаковочные материалы (но вроде бы они в подвалах Эрмитажа хранились с Первой мировой войны, когда впервые возникла опасность вражеского нашествия и, значит, нужда в эвакуации художественных сокровищ).

Но хоть и начали собираться в дорогу до официального распоряжения, а все равно не успели! Да вывезти все было и физически невозможно. Крупные скульптуры закопали в парках, что-то замуровали на случай бомбежек в подвалах. Но как вывезти или просто уберечь от разрушения дворцы и парки? К примеру, Янтарную комнату Екатерининского дворца, наверно, можно было демонтировать и увезти, да времени не хватило. Так что хоть и рано начали готовиться к эвакуации, потери были все-таки колоссальны. Но даже боязно представить себе, какими они могли быть, если б основные экспонаты не были вовремя увезены в глубокий тыл.

Общий поток эшелонов, торопившихся на восток, «сгущался» и за счет военно-санитарных поездов, перевозящих раненых в тыловые «эвакогоспитали». Сколько их было? В Интернете есть информация: уже 24 июня 1941 года Наркомат путей сообщения принял решение сформировать 288 таких поездов – прифронтовые «летучки» и для перевозки в дальний тыл. Те, что увозили раненых на Урал или в Сибирь, были рассчитаны на перевозку одновременно примерно пятисот человек. Как сообщается в авторитетном источнике, «осенью 1941 и зимой 1942 года Свердловск принял около 50 тысяч раненых»[125]. То есть около ста эшелонов с ранеными примерно за полгода принял один только Свердловск!