Эвакуация. 1941—1942 гг.

«Сейчас, вспоминая о днях эвакуации, можно только восхищаться, как нам удалось в целом весьма успешно решить такую грандиозную, я бы сказал, невероятно трудную задачу», – признался М.Г. Первухин в беседе с Г.А. Куманевым, и с такой оценкой согласится любой добросовестный исследователь, изучавший историю Великой Отечественной войны.

3. Из пункта А в пункт Б?

Путем страданий и мужества

Ветераны фронта по-разному относились к своему военному прошлому: одни считали тот период главным в своей судьбе и до преклонных лет охотно пользовались любой возможностью поделиться памятью о соприкосновении с историей; другие не любили вспоминать о тех годах, хотя не имели причины чего-то стесняться или что-то утаивать. Мне доводилось близко знать и тех и других; я понимаю и уважаю их мотивы.

А что касается памяти об эвакуации, особенно о самом движении из «угрожаемой зоны» в относительно безопасный тыл, – тоже ведь история! – отношение к ней участников этой эпопеи, насколько я могу судить, всегда было однозначным: а что там и, главное, для чего надо вспоминать? Только в последние годы повысился общественный интерес к этим событиям[127], и оказалось, что бывшим беженцам очень даже есть что вспомнить.

То был, конечно, не путь к победе. Прибытие в пункт назначения – хотя он редко кому сообщался при отправлении, а не раз случалось, что направлялись в одно место, но выгружаться из эшелона приходилось в другом, – не воспринималось как обретение «земли обетованной». Счастье, если находилось убогое пристанище, где можно было, забыв о минимальном уюте, спрятаться хотя бы от промозглого дождя или леденящего холода; но скученность, антисанитария, голод и работа до изнеможения, на пределе (а часто и за пределом) физических и нравственно-психологических возможностей, создавали условия для выживания порой даже более тяжелые, нежели в промокшей насквозь или промерзшей теплушке эвакоэшелона; разве что бомбы с неба не падали.

Однако тяжелая работа по прибытии к месту назначения имела ясно осознаваемый смысл: каждый удар молотком был ударом по врагу, каждый проход резцом, каждый взмах киркой или лопатой пусть неизмеримо малыми долями, но вливались в коллективное усилие по преодолению вражьей силы, приближали победу. Чувство причастности к противостоянию общей беде служило моральной поддержкой.

Иное дело – путь в эвакуацию. Ощущать себя мишенью для безнаказанной охоты с неба, беспомощно зависеть от случайностей, не имея возможности хоть как-то повлиять на ход событий, – это даже унизительно для человека, который тверд духом и умеет постоять за себя. Остаться в живых, преодолев этот гибельный маршрут, – не подвиг, а простое везение. Вот почему никто из беженцев так и не смог до конца жизни забыть кошмар эвакуации, однако личным вкладом в дело победы ее не считал: перетерпел, выжил – и за то спасибо судьбе. А настоящая битва за победу начиналась для него потом – в цехах, на стройках, сборочных площадках, испытательных полигонах… Работа в тылу – уже и неважно, кто и каким образом там оказался, – и мыслилась как вклад в Победу, достойный памяти и гордости.

Однако мне кажется, что совершить переезд из привычного и обжитого места в неведомую даль – тоже человеческое деяние, которое заслуживает более благодарного отношения. И не только потому, что без него не случилось бы ни возрождения нашей военной промышленности в тылу, ни героической работы тыла: даже для того, чтобы решиться на столь радикальный шаг, требовалось мужество и высокое чувство социальной ответственности, но еще больше требовалось мужества и самообладания, чтобы одолеть этот путь – не столь длинный, но невыносимо тяжелый и изматывающе долгий.

Распоряжения «сверху» отдавались разные, но, вообще-то, всех увезти при всем желании не смогли бы, так что ехать во что бы то ни стало никто никого не понуждал. В романе «Сталь и шлак» (еще раз для наглядности на него сошлюсь) представлена целая коллекция типичных историй: для одних ехать – само собой разумелось, а кто-то по очень разным причинам ехать не мог или не хотел. Но, кстати, никто не отказывался ехать из-за того, что боялся трудностей пути: возможно, и предположить не могли, что будет так тяжело.

В начале предыдущей главы я изложил несколько сюжетов на эту тему; в сущности, то были отдельные капли в людском море. Приведу теперь свидетельства людей, которым привелось в то время не «каплей литься с массою», а так или иначе принять натиск этого «половодья» на себя и, значит, воспринимать общую картину панорамно.

Прежде всего, сошлюсь на свидетельство Н.С. Патоличева, который в те месяцы, когда движение эшелонов на восток было особенно интенсивным (то есть во второй половине 1941 года), был первым секретарем Ярославского обкома ВКП(б), а Ярославль находится на пути, ведущем на Урал из Ленинграда, Прибалтики, Карело-Финской ССР, Новгородской и Псковской областей. Поток эвакуированных по этому маршруту был особенно «полноводным», и вот обобщенная картина, какой она запомнилась Николаю Семеновичу: