Евангелие от IT. Как на самом деле создаются IT-стартапы

Это был прикол, понятный только своим, небольшая отсылка к стычке, о которой знало полдюжины людей во всем мире. В своем комментарии я упомянул Барбару. Помимо Аттика, это единственный человек за пределами HubSpot, которая поймет шутку.

Вот и все. Все. Я опубликовал свой маленький комментарий и продолжил листать новостную ленту.

Через несколько минут телефон дал мне знать, что пришло сообщение. Оно от Троцкого. Нам надо поговорить. Прямо сейчас.

В HubSpot объявлена боевая тревога, сообщил он мне. Все из-за моего комментария. Смертельная ошибка. Кое-кто его увидел – он не скажет кто – и доложил Спиннер, и теперь та взбесилась.

«Я просто удалю его», – ответил я, и быстро стер свой комментарий. Его нет. Эта маленькая шутка провисела в сети самое долгое тридцать минут, и ее не могло увидеть много людей. Большинство из тех, кто увидел, даже не понял, что она означает.

Но Троцкий по-прежнему твердил, что я сделал ужасную вещь. Спиннер в ярости. Она такую вонь подняла! Череп тоже взбесился. «Он велел передать тебе, что, по его мнению, это твой второй прокол», – говорит Троцкий. Первая черная метка была мне выписана, видимо, тогда, когда я раскритиковал Халлигана за его комментарий про седые волосы и опыт. «Ты не уволен, – грустил Троцкий, – но ужасно к этому близок. Это плохо».

Я ошарашен. Уволен? Правда? Из-за комментария на Facebook? Это бред.

«Я поговорю с Черепом и выясню, что он собирается делать, – сказал Троцкий. – Я тебе перезвоню».

Позже, в тот же день, Троцкий начал надоедать мне с тем, чтобы я ему позвонил. Я со своими детьми в это время находился в Six Flags, это был их последний день в Калифорнии, и мне бы очень хотелось сконцентрировать свое внимание на них, но Троцкий настаивал на том, чтобы поговорить немедленно. Я все еще отходил от нашего разговора, когда он сообщил, что я очень близок к тому, чтобы меня уволили. В начале второй половины дня мне попалась на глаза новость, что HubSpot подала заявку на IPO. Я понял, что, возможно, это и послужило причиной, почему все так взбудоражились. Мы договорились созвониться в четыре часа по моему времени, в семь часов по-восточному.

Я позвонил Троцкому из машины, медленно, с частыми остановками продвигаясь в потоке по шоссе 405. Уставшие дети расположились на заднем сиденье. Я надел гарнитуру, чтобы они не слышали, что говорит Троцкий. Думаю, им бы это не понравилось. Как я полагал, он собирался уволить меня, и если это так, я хотел, чтобы дети это не слышали. Я бы подождал с разговором до завтра, чтобы не пришлось все это обсуждать при них, но Троцкий все никак не мог успокоиться.

Он перечислял количество проблем, созданных моей шуткой, и утверждал, что это выставляет меня в дурном свете. Он говорил со мной официальным тоном. Кажется, что Троцкий тщательно подбирал слова, будто записал на бумагу все, что собирался сказать, и сейчас шел по списку. Вместо Троцкого, моего приятеля, парня с развязным чувством юмора, того, кто дружил со мной так, что на нас жаловались дамы из блога, нынешний Троцкий говорил со мной очень серьезным и официальным тоном, будто я совершил ужасное преступление против культа Оранжевых Людей, почти смертный грех, по меркам HubSpot.

Может, это случилось потому, что я провел несколько недель, сидя в одной комнате с писателями, рассуждающими об огромных членах и сухих вагинах, но, право же, мой маленький комментарий в посте Аттика не казался мне уж настолько серьезным.

Но это серьезно, говорил Троцкий. То, что я наделал – очень, очень серьезно. Очень плохо. Это огромная проблема. Мне потребуется много сил, чтобы вернуть доверие своих коллег.

«Ты сам вырыл себе яму, – говорил он. – Я не уверен, что ты сможешь из нее выбраться».

Я не спорил с ним и не говорил, что это ненормально – отслеживать посты на Facebook, а затем угрожать мне. Я решил, что просто выслушаю его, отмечу для себя все, что он скажет, сохраню спокойствие и отвечу как можно более кратко, памятуя, что на заднем сиденье мои дети, которые ловят каждое слово. «Хорошо, – говорил я. – Понимаю. Конечно. Хорошо. Да, я понимаю, о чем ты».

Но все это звучало невероятно – в буквальном смысле слова. Иными словами, я не верил, что Троцкий и впрямь думал то, о чем говорил. Этот невинный пост едва ли кто смог увидеть, а удалил я его через несколько минут после публикации. Более того, немного ранее Троцкий сам позвонил мне и рассказал, что Спиннер изначально вела себя, как имбецил, общаясь с Барбарой. Если бы Троцкий сказал: «Слушай, мы оба знаем, что Спиннер – идиотка, но нельзя над ней шутить», я бы еще мог поверить в его искренность. Но сказал он не это. Он сказал, что Спиннер права и ее жалоба обоснована. Он сказал, что согласен с Черепом, что меня, наверное, стоит уволить. Это великолепно. Не знаю, как это произошло, но Троцкий изменился – совершенно. Как в финальной сцене «Вторжения похитителей тел», когда ты думаешь, что Дональд Сазерленд – еще человек, но когда он открывает рот, ты понимаешь, что он стал… одним из них.