Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

На фоне такого состояния «польского вопроса» Шарлемань создавал рисунок для «Северного сияния». Отсылая в нем к революционной картине Делакруа «Свобода на баррикадах», он вполне прозрачно проецировал на Марину Мнишек мысли о современных польских бунтарях. Эта проекция имела дополнительное основание в том, что среди их лидеров и героев были женщины. Так, Шарлемань, вероятно, знал о «Жанне д’Арк» Ноябрьского восстания — о молодой графине Эмилии Плятер. Она собрала и возглавила партизанский отряд, а затем присоединилась к профессиональным польским войскам. В 1831‑м, незадолго до окончательного поражения восстания, Эмилия заболела и умерла. В 1832‑м Адам Мицкевич посвятил ей стихотворение «Смерть полковника», заканчивающееся строфой:

Но этот вождь, хоть на нем и военная форма,Как красиво, как женственно его лицо!Какая грудь!.. Ах, это дева,Литовская дева-геройВождь повстанцев: Эмилия Плятер![139]

Шарлемань превращает Марину Мнишек в ироническое олицетворение польского бунтарства, которое во второй половине XIX века становится как никогда актуальной проблемой не только в политической, но и в публичной российской сфере. В разных лагерях российского общества начинает преобладать негативное отношение к мятежным полякам, перерастающее в полонофобию[140]. Вместе с тем даже в пародийном сопоставлении Марины Мнишек с персонификацией свободы проскальзывает признание незаурядной силы этой «странной красавицы». Возможно, Шарлемань не отдавал себе в этом отчет, но, политизируя образ Марины, он актуализировал его, наделил новой значимостью[141].

Ил. 15. Дом мещанина Коробова, где скрывалась Марина. Ил. в журнале: Русский художественный листок. 1860. № 23

Калуга стала важным местом исторической памяти о Марине Мнишек не только по причине свершившихся там событий, пересказанных Хмыровым и изображенных Шарлеманем, но и потому, что там сохранился древний дом мещанина Коробова, где, по преданию, жила Марина вместе со вторым Самозванцем. С соответствующими комментариями, как иллюстрация к краткой заметке о калужском периоде Лжедмитрия II и Марины, этот дом был воспроизведен в журнале «Русский художественный листок» за 1860 год[142] (ил. 15). Еще более заметным архитектурным объектом в памяти о Марине была так называемая Маринина (или Маринкина) башня Коломенского кремля, куда московские правители ссылали политических преступников и неугодных. По легенде, Марину заточили в этой тюрьме после поимки ее с Заруцким в 1614 году, и здесь она вскоре умерла. В 1862‑м «Русский художественный листок» напечатал вид Марининой башни как достопримечательность Коломны[143] (ил. 16). В XIX веке башня и весь кремль находились в полуразрушенном состоянии, первая реставрация башни была проведена только в конце столетия.

Калужское жилье Марины интересно как старинный частный дом обычного, состоятельного, но незнатного горожанина, вписанный в большую историю страны. Из допетровского прошлого таких зданий дошло очень мало, и крайне редко они выступали не только архитектурными памятниками, но и свидетельствами об исторических лицах и событиях. Среди древнерусских архитектурных мест памяти безусловно преобладали церкви, крепости, княжеские и царские резиденции. Перевес подобных сооружений, имеющих государственное значение, над частными строениями в русском архитектурном наследии и историческом сознании был гораздо более сильным, чем на Западе. И даже архитектурным свидетельствам царской жизни, как и в целом исторической и культурной ценности руин, часто не отдавали должное в России XIX века, на что тогда же указывали некоторые авторы. Например, Михаил Загоскин в романе «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1831), который он сочинил в пандан к своему роману о Смуте «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829), писал:

Ил. 16. Маринина башня в Коломне. Ил. в журнале: Русский художественный листок. 1862. № 23

— Злодей! — вскричал бы какой-нибудь антикварий, — вандал! да знаешь ли, что ты называешь амбаром царскую вышку, или терем, в котором православные русские цари отдыхали на пути своем в Троицкую лавру? Знаешь ли, что недавно была тут же другая царская вышка, гораздо просторнее и величественнее, и что благодаря преступному равнодушию людей, подобных тебе, не осталось и развалин на том месте, где она стояла? Варвары! … вы не умели сберечь даже и того, что пощадили литва[144] и татары! Куда девался великолепный Коломенский дворец? Где царские палаты в селе Алексеевском? Посмотрите, как европейские народы дорожат остатками своей старины! Укажите мне хотя на один иностранный город, где бы жители согласились продать на сломку какую-нибудь уродливую готическую башню или древние городские вороты? Нет! они гордятся сими драгоценными развалинами[145].