Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

До поляков доходили слухи и письма, хотя передавать им вести запрещалось. Время оставалось смутным, вести были противоречивые, то пугающие, то обнадеживающие. Поляки не исключали для себя ни еще больших тягот, ни смерти, ни освобождения, ни даже возвращения власти, так как в народе начали поговаривать о спасении Дмитрия и о военных неудачах Шуйского.

Клодт тщательно выписывает просторную комнату с изразцовой печью-голландкой, обоями из тисненой кожи, ковровой скатертью на столе — атрибутами благополучного быта XVII века, встречающимися в старой западной живописи. Вряд ли этот европеизированный, не лишенный импозантности интерьер хоть сколько-то достоверен. Самый правдоподобный его элемент — пол из широченных досок, выкрашенный в красный цвет. Возле распахнутых дверей комнаты сонно скучает стража, стрельцы; ближе к окну сидит Марина с отцом, рядом две женщины из ее свиты и католический священник. Он что-то говорит, обращаясь прежде всего к Марине. Это Бенедикт Ансерин, духовный наставник Мнишеков, францисканец-бернардинец, заведующий делами и управляющий монастырями бернардинцев, ветви ордена францисканцев, очень влиятельной в Речи Посполитой. Бенедикт способствовал переходу Лжедмитрия I в католичество, сопровождал Мнишеков в Москве и умер при них в Ярославле в 1607‑м. Об этом есть запись в Дневнике Марины:

6 Августа, всемогущий Бог поразил всех нас не малою скорбию, взяв от нас, недостойных, во славу свою, отца Венедикта Ансерына <…> С душевною горестью соединилась ужасная мысль, что мы лишились мужа, коего молитвы, может быть, доселе сохраняли нас от неминуемой погибели[159].

На картине Клодта присутствие капеллана-бернардинца рядом с Мариной заставляет вспомнить ее дуэт с другим священнослужителем, «тайным иезуитом» Клаудио Рангони в опере Мусоргского «Борис Годунов». Рангони был папским нунцием в Польше и помог Лжедмитрию I обрести поддержку Речи Посполитой и Ватикана. Пушкин в «Борисе Годунове» о Рангони не пишет. Информация о нем проскальзывает в «Истории государства Российского» Карамзина, эпизодически он появляется в романе Булгарина «Дмитрий Самозванец» и в романе Гурьянова «Марина Мнишек…». Но в отличие от всех этих авторов, Мусоргский выводит Рангони на первый план, приближает к Марине более, чем предполагало его высокое положение в церковной иерархии, и, в сущности, передает ему обязанности ее духовного отца, которые в реальности выполнял Бенедикт Ансерин. У Мусоргского именно Рангони толкает колеблющуюся Марину на брак с Лжедмитрием, почти приказывая обратить «еретиков москалей» в истинную католическую веру[160] и одновременно пугая дьявольскими кознями за ослушание. Рангони олицетворяет в опере угрозу католицизма для православной Руси. Отметим, что на театральных фотографиях 1873–1874 годов, запечатлевших дуэт Марины и Рангони, нунций одет в светлую сутану, ассоциирующуюся со статусом папы римского (ил. 11, с. 83).

Однако Клодт предполагает иной диалог между Мариной и Бенедиктом. Последний увиден не со стороны, не с точки зрения интересов русской государственности и православия, а изнутри семейного и околосемейного круга Мнишеков. Бенедикт не превращается в персонификацию католической церкви, остается просто священником, опекающим свою паству в текущей повседневности. Клодт следует характеристике Бенедикта из Дневника Марины: муж, «коего молитвы … сохраняли нас от … погибели». Примечательно, что художник выбирает своим источником дневник, тот тип исторического свидетельства, в котором преобладает внутренний, субъективный взгляд на происходящее, а оно, в свою очередь, состоит в значительной степени из мелких, частных человеческих забот, изредка прерывающихся общезначимыми событиями. Клодт был не первым русским живописцем, доверившимся дневникам/воспоминаниям/письмам как историческим документам. На несколько лет его опередил в этом Николай Ге. В 1874 году по мемуарам Екатерины II и ее сподвижницы княгини Екатерины Дашковой, опубликованным Герценом в лондонской Вольной русской типографии, Ге создал картину «Екатерина у гроба императрицы Елизаветы»[161]; в 1875‑м по запискам лицейского друга Пушкина, декабриста Ивана Пущина, недавно вернувшегося из сибирской ссылки, — картину «Пушкин в Михайловском». Но работа Клодта опирается на дневниковый источник допетровского времени, и в этом отношении она, возможно, не имела прецедентов. Да и сам этот источник — Дневник Марины Мнишек и польских послов — уникальный документ для Древней Руси.