Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

«Кружок ищущих христианского просвещения» не походил на ученый коллоквиум – он был скорее формой «интимного духовного общения»[848]: межличностное поле, среда для вступления туда Христа, возникает при экзистенциальной раскрытости душ навстречу друг другу, при единомыслии и взаимной любви. «Суть связи этого кружка, – писал близкий ряду его членов В. Розанов, – личная и нравственная; высшее его качество – не выявляться, не спорить, печататься как можно меньше. Но взамен этого – чаще видеться, общаться; жить некоторою общею жизнью, или – почти общею» [849]. Кружок был ареной духовного, этического и интеллектуального творчества: школа смирения (розановское «не выявляться»), он требовал самых напряженных и утонченных умственных исканий. Стушевываться в своем теоретизировании его членам – а многие из них являлись оригинальными мыслителями – было не так просто. Если в узком кругу иногда и удавалось достичь вожделенной «соборности», то когда на заседание допускались посторонние, эта хрупкая и драгоценная чаша разбивалась вдребезги. Об одном таком случае сообщает священник Евгений Синадский – духовный отец Е. Герцык и член кружка. «Бываю я теперь на вечерах у М. А. Новоселова, – писал он 24 марта 1911 г. Флоренскому. – Ужасно все волнуются и кричат. Я как-то запоздал и пришел в разгар собрания. Стоял такой крик, точно бунт происходил. Увлечение понятно, т. к. там представительница была чистого “самоутверждения”. Даже философы волновались и с жаром доказывали»[850]. Соборность, на самом деле, вещь редкая и мимолетная; «соборные» общественные проекты утопичны, поскольку закон жизни падшего мира – увы, «самоутверждение». Новоселовский кружок был лишь эпизодом творческой жизни и Флоренского, и Булгакова, и Бердяева. Кого жизнь, кого собственная воля отвела от «московского аввы», – каждый пошел по своему пути. Гётеанский «конкретный идеализм» Флоренского, софиология Булгакова, экзистенциализм Бердяева суть виды «самоутверждения» философов, но, думается, одновременно в них явилось и послушание воле Промысла.

Заседания новоселовского кружка внешне могли выглядеть как академические семинары: они протекали как обсуждение той или другой богословской проблемы. Однако их целью ставилось не рациональное, а опытное богопознание. Гарантией его истинности было предполагаемое при успешном «соборовании» единение с Христом, стяжание Христова разума. Налицо был опять-таки пафос гностицизма, – правда, дозволенного, церковного; именно идея соборного гнозиса в XX в. вычитывалась у Хомякова. Любопытно, что Новоселов не противился тому, что кружок ставился его членами под покровительство не только Христа, но и Софии. Симптоматичен эпизод 1912 года (соловьевская идея Софии – усилиями Флоренского – именно тогда начала «воцерковляться»). В конце 1912 г. состоялось чествование Новоселова в связи с десятилетним юбилеем издаваемой им «Религиозно-философской библиотеки». Среди прочих Новоселова поздравили старцы Зосимовой пустыни: их представитель подарил ему икону Смоленской Божией Матери, особо чтимую пустынью. В ответ новоселовский кружок в лице о. Иосифа Фуделя передал в пустынь икону Софии Премудрости Божией – «эзотерическую» святыню кружка. Искания Христа в нем сплетались с исканиями Софии, что придавало новоселовскому кружку специфический колорит феномена Серебряного века.