Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Мемуары Маргариты Волошиной «Зеленая Змея», имеющие подзаголовок «История одной жизни», также написаны адептом антропософии. Эта «история» телеологически движется к знакомству со Штейнером и участию в его деле. Однако автора – некогда подругу-соперницу Евгении Герцык – трудно упрекнуть в предвзятой узости взгляда. Талантливая художница-портретист, интересная писательница (кроме мемуаров, ей принадлежит еще религиозно-философский трактат о Серафиме Саровском), М. Сабашникова-Волошина стремилась примирить в своей душе исповедуемое с детства православие с антропософией. Это отложило печать на стиль ее мемуаров. Впрочем, представления как традиционно-христианские, так и антропософские присутствуют в тексте разве что в снятом виде, будучи переплавлены в некую тонкую мудрость. В отличие от «Воспоминаний» Е. Герцык, мемуары Волошиной – это действительно хронологически выдержанная «история», а вместе с тем – повествование, которому присущ эпический размах. В образах старой Москвы, Парижа художников, Башни на Таврической, антропософского Дорнаха и Москвы, уже взбаламученной революцией, – во всех этих в подробных деталях выписанных картинах эпоха представлена с позиции не только свидетеля, но и участницы событий. Сабашникова не ловит мгновений просветления (что характерно для Е. Герцык): автор «Зеленой Змеи» спокойно созерцает объект, ожидая, что тот сам «заговорит» с ней, поведает свое сокровенное. Феноменология антропософа М. Сабашниковой близка к метафизике (и это от православных корней, которых не было у Евгении с ее изначальной «беспочвенностью»), и в ее ви́дении человека сказалось обучение иконописи у богомаза-старовера… «Зеленая Змея» – это не «камерная» книга, и она преодолевает ограниченность «одной жизни». Эпоха показана в ней не через глубинные состояния «я», как у Бердяева, но более объективно – в детально воссозданных памятью свидетеля событиях. В этом – преимущество «Зеленой Змеи» перед «Воспоминаниями» Е. Герцык, где рассказ тесно привязан к жизни мемуаристки.

Эти последние (здесь их разница с книгами Волошиной и Бердяева) вряд ли можно назвать «историей», поскольку линейность времени в них не соблюдена, время движется как бы зигзагами. Вехами жизненного пути Е. Герцык оказываются не возрастные приметы и не общественные потрясения, столь частые в годы ее становления, а люди. Биография Евгении, выстроенная «Воспоминаниями», – это духовный путь, а встречные и попутчики суть духовные друзья и учителя. Может показаться странным, что первым учителем этой будущей христианки-мистика выступает Ницше — именно он открыл ей, что «мир глубок». Неужели Евгения прежде не читала, например, Евангелия, и потребовалась «встреча» с антихристианином-позитивистом, чтобы пробудилось ее религиозное чувство?! Однако дело здесь в том, что Ницше внес в душу Евгении не абстрактную «религиозность», – весь его пафос обращен как раз против религии, – но затронул и актуализировал ее личную, неповторимую «идею», содержащую – помимо веры в Бога – множество прочих аспектов. С момента знакомства с Ницше и началось становление этой идеи, что сама Евгения переживала как раскрытие бытийственной тайны ее существа. Вектор, которому следует дискурс «Воспоминаний», – это как разворачивание идеи, призвания автора, так и ход ее самопознания. Здесь, а также в особой философичности, – близость мемуаров Евгении Герцык к бердяевским: мы уже отмечали, что в словесных портретах современников представлена феноменология человека – антропологическая дисциплина, выдвинутая женщиной-мыслителем.

В самом деле: Ницше коснулся «дионисийской» струны души Евгении, ее «языческого» – земного начала, и это обусловило ее взаимопонимание с соотечественниками-ницшеанцами – Шестовым, Ивановым, Бердяевым, Волошиным. Каждому из них посвящена особая глава «Воспоминаний», и каждый дополнил «идею» Евгении Герцык новым аспектом. Так, от Шестова к Евгении пришли «бездна» и «беспочвенность», через Иванова Христос в ней «полюбил Диониса», Бердяев открыл ей церковного Спасителя и отвел от антропософии, а Волошин, напротив, указывал на Штейнера и приобщал к тайнам Матери-Земли… В своем духовном развитии Евгения – в полной мере женщина, которой, дабы принести плод, требуется сеятель-мужчина; Маргарита Сабашникова здесь самостоятельнее, самобытнее. «Идея» Евгении всецело принадлежит Серебряному веку, и в ней нет ничего традиционного, – она окрашена в тона в первую очередь Ницше, но также и Соловьева. И примечательно, что мемуары Е. Герцык обрываются как раз на подступах к революции: высветить своим внутренним светом «неслыханные перемены» и «невиданные мятежи», потрясшие до основания страну, было ей, по-видимому, не под силу…