Фронтовое причастие. Люди и война

Что делать дальше? Голова со скрипом, шевеля потрясёнными нейронными связями, начинала думать. Тело подташнивало. Тело скрючивалось от боли. Ходить босиком по стеклу и рваному железу было уже невозможно – он несколько раз натыкался на острое, поэтому боялся, что плюс ко всем прочим травмам, порежет себе сухожилия и после этого сможет только ползать. Ползать будет тяжелее, чем ходить, потому что ноги всё-таки пострадали меньше обожжённых рук. Удалось найти большой кусок оплавленного по краям толстого полиэтилена. Затем попались две ноги, на одной из которых чудом удержался кроссовок. Второй был неподалёку, несколько порванный, но относительно целый. Остальной части тела не было, только две ноги в закопченных джинсах и огрызок позвоночника с белыми нитями нервов. Человек был гражданским, наверное, торопился и прибыл на пункт пропуска к самому открытию. Зачем? Лучше бы выспался. Удивительно, что кроссовки удержались на ногах бывшего владельца даже не зашнурованными, а его собственные берцы сорвало так, будто их и не было. Извиваясь и корчась, Егоров натянул кроссовки, прикрылся полиэтиленом и побрёл в сторону Гуково, вдоль ряда опрокинутых и тлеющих фур. Где-то впереди были такие же, медленно идущие фигуры. Лес по краям дороги уже успел выгореть. Изломанные стволы тлели, кое-где по ним ещё бежали редкие языки пламени, но основной пожар прибило дождиком.

Ближе к городу людей становилось больше. Кого-то несли на одеяле, кто шёл сам. Крайние дома города выгорели начисто, но некоторые всё ещё пускали неяркие побеги огня. Кое-где ободрало крыши, выбило двери и окна, повалило заборы. Чем ближе к центру, тем меньше было разрушений и больше людей на улицах. Электричества в городе не было, магазины не открывались. Обращало на себя внимание обилие людей в военной форме, бесцельно стоящих группами на улицах, некоторые с оружием, некоторые с рюкзаками и баулами, валяющимися на асфальте.

Саша доковылял до своей съёмной квартирки на втором этаже уютного, длинного дома под пыльной, розовой штукатуркой. В доме практически все стёкла были целы, за исключением торцовой части. Окна в его комнате устояли. Он поднялся по скрипучей лестнице, оставляя чёрные следы. Дверь в квартиру была приоткрыта. Нина вернулась? Но нет. Дверь распахнулась пошире и оттуда, пятясь задом, полез на площадку хозяин, Сергей Палыч, выволакивая две тяжёлые брезентовые сумки. Сергей Палыч, бывший шахтёр и пламенный коммунист, постоянно агитировал своего «политически незрелого» квартиранта голосовать за Зюганова и народное счастье. Очень сокрушался по поводу вежливых Сашиных отказов и приводил в пример почему-то героизм четвёрки раздолбаев, которых унесло на барже в открытый океан, прямо в лапы наиболее вероятного противника.

Из квартиры он тащил Сашино имущество, практично посчитав, что пункт пропуска сгорел вместе со всеми, кто там был и, следовательно, мёртвому капитану Егорову всё это не понадобится. В квартире он был не один. Зинаида Филипповна, богомольная, сентиментальная старушка, которая жила этажом ниже и на все престольные праздники заносила офицеру-пограничнику то пасхальный кулич, то холодец в железной миске. Она что-то непрерывно щебетала в сторону Палыча, цепко держа обеими руками банку маринованных огурцов, которую месяц назад накрутила хозяйственная Нина.

Зинаида Филипповна увидела его первой и банка из её рук выпала. Она хряпнула об пол и раскололась ровно посередине. Тщательно отобранные, художественно уложенные, маленькие огурчики раскатились по полу. Сергей Палыч обернулся и замер, наклонившись над сумками. Если Зинаида стояла столбом и, мелко крестясь, читала еле слышно молитовку, то Палыч явно просчитывал ситуацию с точки зрения диалектического материализма.

– О, Саня… а мы тут для беженцев, это… комнату готовим. Сказали, что пограничники все сгорели, ничего не осталось. Вот… вещи твои хотел сохранить, родственникам там, Нине…

Егоров попытался со всем возможным сарказмом сказать спасибо, но горло и рот высохли полностью, поэтому удалось только курлыкнуть неразборчиво. Он прошаркал мимо шарахнувшегося к стенке Палыча, с хрустом давя крошечные тельца огурцов. Зинаида отступала перед ним в комнату, пятясь и приседая, как будто собиралась бухнуться на колени. Потом шустро метнулась в сторону и стянула с настенного зеркала серую, льняную скатерть, которую сама же накинула на него получасом раньше. В зеркале отразился типичный зомби, только-только выбравшийся из могилы. Неестественно красные, голые руки, покрытые пятнами сажи. Такое же, но чёрное лицо, на котором краснеют воспалённые глаза. Волос практически нет – они смешаны с грязью и плотно облегают череп. На макушке обширная, красная рана. Кожа там голая, вся в ожоговых пузырях. В лохмотьях на теле можно ещё угадать камуфляж, но с трудом.