Фронтовое причастие. Люди и война

– А дом мой сожгли. Баню почти достроил, беседку поставил, два этажа. Пришли местные, дверь подпёрли и зажгли. Тесть с тёщей, жена, дочка. Там решётки на окнах, так просто не выберешься… Недавно узнал только. Там все дома, где офицерские семьи, так.

Гришаев рассеянно осмотрел потолок, потоптался в узком проходе.

– Меня вот тоже, видишь, на днях клюнуло в голову. Зашивали здесь, да я и заметил твою карточку. Мы ж думали, там все в пепел, а ты, вон, выжил. Молодец, в общем, Егоров. Живучий, значит. Если там умудрился выжить, то и дальше не пропадёшь. Давай, в общем. Связь я тебе оставлю, как вычухаешься, позвони. Мобильная сеть пока работает. Сразу соединения не будет, но ты набирай, я позже отвечу. Или Овечкин ответит, ну по ситуации. Давай, в общем. 113‑й сводный отряд, 79‑я бригада, мы в Новочеке сейчас. Запомнишь? Выпишут, давай к нам, а то из старого состава только я да Овечкин. Смотри, вот тут я написал, не потеряй.

Полковник наклонился, подсунул под подушку вырванный из блокнота листок, ухватил Егорова своей коротенькой ладонью за плечо, слегка стиснул. Развернулся и вышел, цепляясь автоматом о дверной косяк.

В палате их было шестеро. Все с ожогами и лучевой болезнью. Палата, видимо, была когда-то двухместной или вообще рассчитанной на одного пациента. Стены отделаны кафелем молочного цвета, потолок навесной, с мягко светящимися диодными лампами, своя душевая, хоть и не работающая. Сейчас в палату внесли столько кроватей, сколько удалось вместить, оставив минимальный проход между ними. Сам Егоров лежал в углу, рядом с безмолвным туловищем, лишённым всех конечностей, кроме головы. Из щелей в забинтованном лице проступали багровые, цвета старой говядины, куски плоти. Тело не проявляло никаких признаков жизни, но явно было живым, так как его периодически увозили на процедуры, ставили капельницы и выносили утки. Из-за окна, также заваленного мешками с песком, слышна была далёкая канонада на севере. Иногда она затихала, но ненадолго. Ночью, когда серая муть в окне темнела, видны были далёкие всполохи.

Время не тянулось и вообще не шло никуда. Оно словно бы размазалось тонким слоем по всему объёму палаты и застыло. Еда, процедуры, забытьё, боль, тошнота. Весь мир уместился в этой череде событий. И не то чтобы Егорову становилось хуже, напротив, здоровье действительно улучшалось. На руках уже проступала новая, розовая кожа и ими можно было безболезненно шевелить. Сломанные рёбра срастались. Тошнота после каждого приёма еды уже не мучила. Слабость, конечно, давала себя знать, поэтому чаще всего Саша находился в полузабытьи и просто наблюдал за образами, непрерывно струящимися сквозь голову. Приходили картинки учебных стрельб, каких-то тренировок, бега по лесу, карты, снова стрельба. Он словно был куколкой, спрятанной в хрупком коконе, беззащитным, лишённым основных органов восприятия, зависимым от обстоятельств непреодолимой силы.

* * *

Дальнейший отпуск у Егорова не задался. Дурацкие сны, дурацкий разговор с американцем, стремительно кончающиеся деньги, всё это вгоняло в депрессию. Уехавшая к родителям Нина тоже периодически качала ситуацию. Она вернулась на свою старую работу и оттуда регулярно писала ему в телеграмме длиннейшие, то любовные, то обличающие, посты. Даже мажористый Гаврюха начинал временами выбешивать. В конце концов Саша поменял билеты на ближайший рейс, пояснив Гаврюхе, что срочно вызывают на службу. Гаврюха принял ранний отъезд друга без нытья, но сам решил остаться ещё на недельку, поскольку в это время в Питере «всё равно нечего делать».

Снова началась служба, потянулись дежурства, дни занятий и дни совещаний, короткие выходные, начальственная фанаберия, бесконечные талмуды отчётов и приказов. Под Донецком вяло шли обстрелы. По оперативным сводкам хохол пытался накопить резервы и вроде бы ликвидировать проблему Донбасса ровно так, как хорваты ликвидировали Сербскую Краину. Из Кремля увещевали и угрожали «глубокой озабоченностью». Егоров попросился было во временную оперативную группу, но начальство не отпустило, устроив дежурную истерику.

Пытаясь вырваться из медленно всасывающей его в бездну рутины, капитан умудрился пробить себе вызов на курсы военной психологии, прямо в столицу. Военная психология для дальнейшей карьеры давала довольно условные бонусы. Сами курсы проводились в Москве, что требовало дополнительных затрат из личного бюджета, так что Егоров оказался единственным, кто согласился на них с радостью.

Вёл занятия Андрей Викентьевич, сухой, как богомол, седой мужчина, который, судя по манере речи и выправке, запросто мог в своё время пить чай вместе с Дзержинским. Егорова он сразу как-то отметил и выделил. Обедать они ходили, как выяснилось, в одну и ту же столовую.

Прямо во время очередного совместного обеда ему через обычный, московский номер позвонил Алекс. Предложил увидеться, «раз уж они оба в Москве». Предложил вечером, на Арбате. Саша молча положил аппарат не на стол, а рядом с собой, на стуле. Отодвинул тарелку с недоеденной котлетой.