Фронтовое причастие. Люди и война

– Для этого вам придётся много работать над собой, Саша. Разницу между нами невозможно преодолеть за столь короткий срок. При условии хорошей работы, качественного питания, при постоянном повышении интеллектуального уровня вы достигнете определённых результатов, но вряд ли мы сравняемся – слишком разные исходные данные. Я вырос в совершенно иных условиях, воспитывался совершенно по-другому. За мной несколько поколений обеспеченных, хорошо образованных предков. Я знаю их вплоть до того момента, как они стали фигурировать в исторических хрониках, ещё в Европе. А вы… уж простите, но вы даже своего прадедушку не знаете. Он, кстати, был интересный человек, с короткой и трагичной судьбой. Я потом вам как-нибудь расскажу.

Но вы не расстраивайтесь. Шансы у вас, конечно же, есть и это очень хорошее предложение, которое делают далеко не всем подряд. Я не заставляю давать ответ прямо сейчас. Времени у нас хватает. Сейчас вас отведут в медицинский блок, где вы получите всё лечение, необходимое по протоколу. Потом поговорим снова. Я же обещал, что этот разговор будет продолжен.

Пискнул вызов на рации. Алекс поднёс микрофон к губам, сказал неразборчиво. Быстро, как будто ждал за стенкой, появился высокий, плотный, чернобородый мужчина.

– Игорь, отведите нашего гостя в блок восемнадцать. Ему там назначат лечение, а вы будете его сопровождающим. Смею надеяться, что он станет вашим коллегой.

Саша поднял глаза на Алекса, потом перевёл на Игоря. Высокий, загорелый. Прямой, греческий нос, чёрные волосы, слегка вьющиеся. Одет в тактическую дорогую униформу без знаков различия. На шее болтается пропуск с фото и штрих-кодом. В глазах явно читаемое превосходство уверенного и хорошо устроенного человека. Что-то балканское в чертах лица: такая характерная спесь, соединённая с мелочной хитростью, помноженная на жадность. Золотое шитьё поверх гнилого сукна, ржавая сабля в ножнах, покрытых сусальной позолотой. То ли румын, то ли болгарин. Впрочем, какая теперь разница.

Блок номер 18 обнаружился недалеко, буквально за поворотом. Там Егорову сделали две инъекции в плечо и бедро, сняли почерневшие от грязи бинты, прилепили вместо них широкие пластыри. Боль сразу стала отступать. Потом отвели в другой блок, по внутреннему, светлому коридору. Там мягко работал кондиционер, стояли две раскладные кровати. У входа сидел щуплый азиат в полной амуниции, держа автомат на груди. Игорь что-то дружелюбно болтал, помогая улечься в постель, но Саша его плохо слышал. Видимо, начали действовать лекарства. Он уснул мгновенно. Тело успокаивалось, отходило, словно размякало в тёплой ванной. Не сдавался только мозг. Там саднила незаживающая рана. Она зудела и всё время показывала одну и ту же картинку: кучу наваленных друг на друга мягких ещё, не окоченевших тел, которые сгребал с серого асфальта юркий погрузчик. Из самого низа кучи высовывались две длинные женские ноги. Обе ноги были босые, неестественно белые, ровные. Неподвижные.

* * *

Спал он всего минут пять. То, что снилось с такой завидной регулярностью, давно уже не беспокоило. Разбудил его ровный, тяжёлый гул из-за низких облаков. Не было видно, что там такое летит в небе, но это что-то летело на юг, в сторону Киева. Летело страшное, злое железо, которое методично превращало испоганенный, осквернённый город в груду щебня и расплавленного железа, неравномерно перемешанного с трупной трухой и пеплом. Столбы сияющего пламени вычищали всю скверну, всю грязь с берегов Днепра.

Ракеты со спецзарядами, выравнивали городской пейзаж, обрушивали туннели метро и бетонные убежища, сплющивали забившихся в них военных и гражданских, чиновников и простолюдинов, женщин и мужчин. Подпрыгивали в Печерских катакомбах нетленные мощи православных святых, мелко сыпалась с потолка труха, крестились у открытых гробов иереи и схимники, смиренно шепча молитвы. Иссохшиеся лики праведных мужей бесстрастно смотрели вверх, сквозь толщу земли, и серые, тихие мотыльки, обеспокоенные странным шумом, кружились над мигающими лампадами в танце, известном только им.

Такие же удары обрушились на всю линию обороны, на все точки дислокации украинской армии. Не было никакого спецназа и никаких хитрых планов. Только злое, тяжёлое железо, вслед за которым гремели танковые траки и бухали промокшие берцы пехоты. Разбегались от горящих казарм немногие, оставшиеся в живых, обожжённые, скрюченные, кричащие от боли и ужаса, не понимающие, за что на них с неба обрушился этот кошмар.

Радист группы бегло набирал текст на сенсоре, быстро читал ответы и снова бойко постукивал пальцами. Над матово светящим дисплеем склонился и командир.

Алекс не спал. Он внимательно следил за командиром, словно пытаясь разобрать по губам, что они с радистом говорят друг другу. Его мучила боль и неопределённость. Он, безусловно, слышал глухой гул и вполне понимал, что это рвётся с таким звуком. Он уже понял, что ситуация повернулась не туда и всё идёт не так, поэтому что-то быстро пересчитывал у себя в уме.