Фронтовое причастие. Люди и война

Никто не сворачивает с дороги, все так и бегут по центральной улице в лоб на «укропов». Если нет выхода – всегда атакуй. Или погибнешь, или победишь.

Гражданские. Увидели нас, сами качнулись в канаву.

– Давайте отсюда! – пролетаем мы мимо.

Двое мчат впереди, двое сзади, а в середине картина: маленький Арчи гонит связанного великана с флажком Украины на рукаве, и сзади веревка на пять метров в песке волочится… Игрушечная миниатюрная Новороссия гонит в плен неповоротливую огромную Украину…

Вот и поле. Шагать – не перешагать… Большое, пустое, другое – желтое с белым, а не черное по ночам. Огромное поле с ветрами в лицо, а по нему дорога к своим. На которую уже не хватает сил… И мы стоим на краю степи, ногами в дорогу, глазами в «Комсомолец Донбасса», горячие, как кони, хватая холодный воздух, вытирая рукавами глаза.

Неужели уйдем?..

Горят на ветру, как в адовой топке, лица. Плывет волнами дорога, плывут, как музыка, небо и степь. А ты бежишь, идешь и ползешь, и у тебя, как у Лекса, в глазах вода… Мы ползем по степи, едва разгибая колени. Не отрезал в селе десант, и до сих пор не падают на голову мины. И льется под ногами дорога, и рядом с тобой качается на длинных ногах пленный военный. Уже не отобьют его по дороге свои…А там, далеко впереди, лежит, одубев в бурьяне, молодой пулеметчик Снейк, спешит от дамбы и падает в яму старый Орда, не спеша настраивает свою скрипку «утесник» Архан, да впопыхах не может поставить «улитку», всегда суетящийся Синий.

Не в силах бежать арьергард.

– Да ну вас… – сухим горлом кашляет Ива.

– Лучше умереть от пули, чем от одышки, – шагает Тихий с шапкой в руке.

…Во дворе «Комсомольца Донбасса», как ёлку после зимы, раздевают украинского пленного: рация, бушлат, кофта, бронежилет, ватные штаны, теплые сапоги, шерстяные носки, триста гривен, нож, документы… Столько барахла, что в одни руки не унести. Все снял, оставил только исподнее да обручальное на пальце кольцо.

– Ты как бежал, блин? – стоит рядом и всё считает, считает одёжки Ива.

Чуть запоздав, несется от своего АГСа Синий:

– Ну что, мразь «укропская»! Не будешь больше людей стрелять! – заносит он руку ударить в лицо.

– Синий, назад! – встает между ними Арчи. – Ногу сейчас прострелю! – Непонятно, куда бережет он «укропа».

Автомат навесу, прикуривает рядом Орда, ждет, как разуется пленный. И вот тот стоит раздетый, с опущенным книзу лицом, бледный, босой, на брошенных наземь желтых портянках. Стоит, будто на пьедестале, на насыпи у забора, один среди своры волков, что веселы перед тем, как его разорвать. Стоит и качается на рыхлых ногах, и нет слов и слез просить о пощаде.

– Да не трясись ты – осыплешься, – ровно и медленно подводит Орда к голове его ствол. И вот замирает уже перед выстрелом.

– В расход его… – тихо и страшно звучит из толпы приговор.

…Стоит на своем пьедестале, как на костре инквизиции, пленный солдат. А на уровне живота застыли перед ним с полуприподнятыми стволами враги. Застыли и смотрят, как от страха или от холода на дворе дергается в судороге у солдата нога. И он тоже смотрит на ногу, а в голове только одно – несутся последние кадры кино: его шахта, лестница, пост, телефон в руках, где на связи жена, и этот момент, как идет к нему малорослик, что-то говорит на ходу, улыбается и поднимает в последний момент автомат… «Проглядел!!! Проглядел!..»

Вот он поднимает лицо и молча смотрит на ствол. Откуда сейчас полетит к нему пуля.

– А чтоб не дурил, – значительно кивает головою Орда.

– Да мне еще пожить хочется… – говорит, как камень глотает, «укроп». А сам еще ждет: «Где же свои?!. Еще, может, успеют спасти…»

Долго тишком, да вот в руках Орды заговорила украинская рация:

– Серго! Серго!.. Ти де? Шо-то я тебе не бачу…

– Вот и твои. Очухались, – опускает Орда автомат. И в рацию: – Где, где он… В Москве! Иди на хрен, хохлятина!

…Через два часа расшевелились «укропы». Замельтешила в селе их техника и, стволами в поле, вылезли из-за хат рыжие БТРы и БМП. Мы привыкли к пустоте их мышления и к особой «свидомой упоротости», а потому не удивились сейчас. В руках Орды трофейная рация, откуда несутся только угрозы да грозы:

– Выходите с поднятыми руками! Иначе будем расстреливать!.. – орут сумасшедшие.

– Мы руки подняли. Приходите, берите, – сидит на бревне, курит Орда.

– Украли у нас человека! Верните обратно заложника! – бесятся там.

– Я думал, что пленный. По законам войны, – знает за правду старый «афганец».

– Вы – террористы! С вами нельзя по закону!.. – повторяют зомбированные. – Мы раскатаем вас танками! Мы пришлем на вас КамАЗ пехоты!..

– Еще тридцать пленных, – считает им вслух Орда.

– Мы вас в Донецке повесим! – Старая заезженная страшилка.

– А мы вас в Киеве, – верит в то, что обещает Орда.

И всё на истерике, и не понять, для кого они дают этот концерт. Полчаса говорят, а ничего не сказали.

– Прозевали бойца. Будьте мужиками – признайтесь. – Надоело болтать и выключает рацию командир.

– Шайка ворюг… – успевает долететь из-за поля.

На бревне, нога на ногу, засыпает гранатометчик: