Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

«Освобождённый от красного ига Терек подымался. Станицы, через которые мы проезжали, кишели народом. Скакали спешившие на сбор к станичному правлению казаки. Шли в праздничных нарядах статные, красивые казачки. На околице одной из станиц мы встретили человек пять казачат с винтовками. Автомобиль завяз в грязи, и, пока подоспевшие казаки его вытаскивали, я разговорился с казачатами:

– Куда идёте, хлопцы?

– Большевиков идем бить, тут много их по камышу попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил, – в сознании совершенного подвига заявил один из хлопцев, казачонок лет двенадцати, в бешмете и огромной мохнатой папахе.

Никогда за всё время междоусобной брани передо мной не вставал так ярко весь ужас братоубийственной войны…»[122]

Ужас братоубийственной войны захлестнул не только казачий Терек, но куда больше казачий Дон. Хуже всего то, что ему способствовала капитулянская позиция самих казаков, так и не разобравшихся за год, что же такое большевизм. Роковое заблуждение в том, что якобы те воюют исключительно с «кадетами», «помещиками» и «генералами», а трудовой народ, к которому в полном составе относило себя казачество, не трогают, замостил казакам прямую дорогу на плаху. Для красного Кремля казаки были тем же самым, что и стрельцы для Петра Великого, – вечной угрозой их власти.

Первым сигналом для казачьих областей должен был стать декрет о социализации земли (то есть её уравнительном переделе) от 27 января (9 февраля) 1918 года, принятый III съездом Советов. В политику казаки не лезли, переворот в столице приняли спокойно, рассчитывая отсидеться за самостийным занавесом. Даже когда в Ростове и Новочеркасске матросы Сиверса пачками расстреливали офицеров и «буржуев», особо не возмущались: те же русские, а мы – казаки.

Весной 1918 года в рядах красных состояло достаточно много казаков, которые «серьёзно» воевать против своих станичников не желали – пленных отпускали, оружие и коней возвращали. Прозорливый товарищ Сталин писал Ленину из Царицына: «Казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией… превратились в базу контрреволюции… Кто же другой мог быть оплотом деникинско-колчаковской контрреволюции, как не исконное орудие русского империализма, пользующееся привилегиями и организованное в военное сословие, – казачество, издавна эксплуатирующее нерусские народы на окраинах?»

Полгода же поражений на Донском фронте совершенно отбили охоту у красных к толерантности. Над Москвой нависала более значительная, как думали в Совнаркоме, угроза со стороны Колчака, и распылять силы на два фронта Троцкий не хотел. Необходимо было быстро и эффективно «решить казачий вопрос», чтобы сосредоточиться на подавлении омского адмирала. Привлечь казачество на свою сторону не получилось, «крестьянские» лозунги здесь не работали, а на долгие уговоры времени уже не было. Значит, надо было брать в руки железную метлу.

К тому же свою роль играла позиция бывшего председателя Донского областного ревкома, члена Донского бюро ЦК РКП (б) 25-летнего Сергея Сырцова, студента-недоучки, выгнанного с экономического отделения Петербургского политехнического института за революционную агитацию. Дважды бегавший из Ростова сначала от добровольцев Алексеева, а затем от добровольцев Дроздовского, Сырцов был уверен, что всякое сотрудничество с казачеством и привлечение его на сторону революционной власти будет «сговором с контрреволюцией». Он считал, что «аграрная революция на Дону должна состоять в полном разрушении экономического базиса казачества», «стирании всякой экономической грани между крестьянами и казаками» и «общие условия заставляют нас, идя навстречу крестьянам, за исключением самых верхушек, сделать их своей опорой в деле ликвидации казачества». Именно ликвидации. Дон нужно «растворить» в иной среде. Дон должен перестать быть казачьим, а стать крестьянским, для чего необходимо запретить само слово «казак», традиционную одежду с лампасами, отменить административное деление на юрты и станицы, заменив их губерниями и волостями и т. д. Эту практику решено было срочно провести как показательную на отбитых у Краснова территориях Верхнего Дона.