Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Само собой, разгулу лихоимства в Белой армии способствовали нищенские оклады как гражданских, так и военных. К примеру, до начала Ледяного похода в декабре 1917 года солдаты-добровольцы получали 30 рублей в месяц, офицеры – 100 рублей. В январе 1918 года солдаты-добровольцы получали 50 рублей в месяц, офицеры – 150 рублей. В феврале мобилизованные солдаты получали 30 рублей в месяц, солдаты-добровольцы – 150 рублей, прапорщики – 270 рублей, главнокомандующий – 1000 рублей. С конца 1918 года мобилизованные солдаты получали 480 рублей в месяц, офицеры в среднем – 3270 рублей, главнокомандующий – 4000 рублей. С конца 1919 года мобилизованные солдаты получали 730 рублей в месяц, офицеры в среднем – 5270 рублей, главнокомандующий – 6000 рублей.

Для сравнения: в то же время в Северо-Западной армии генерала Юденича осенью 1919 года ежемесячный расход на содержание армии составлял 30–35 млн рублей, из которых 28 млн шло на жалованье. Рядовой получал 150 рублей в месяц, ефрейтор – 175, младший унтер-офицер – 200, старший – 250, фельдфебель – 300, прапорщик – 500, офицер – 600, командующий корпусом – 1900 рублей.

Кроме жалованья выплачивались суточные, из расчёта 6 рублей солдату и 16 – офицеру. Семейным офицерам и чиновникам, состоящим при армии, выдавались пособия: 200 рублей на жену и по 100 рублей на каждого ребёнка до 16 лет[160].

Но всё это были мизерные суммы, к тому же выплачиваемые крайне нерегулярно. К примеру, генерал Слащёв писал, что части Добрармии 3–5 месяцев не получали денежного содержания, хотя из Ставки оно аккуратно выдавалось (вопрос – куда?). Для сравнения: в Ростове фунт хлеба стоил 4–5 рублей, мясо – 10 рублей, сало – 30 рублей.

Поэтому действующая армия грабила «впрок», на всякий случай, зная, что из тыла либо вовсе не будет обеспечения, либо большую его часть разворуют по дороге тыловики.

Как писал Василий Шульгин:

«Я видел, как почтенный полковой батюшка в больших калошах и с зонтиком в руках, увязая в грязи, бегал по деревне за грабящими солдатами:

– Не тронь!.. Зачем!.. Не тронь, говорю… Оставь! Грех, говорю… Брось!

Куры, утки и белые гуси разлетались во все стороны, за ними бежали „белые“ солдаты, за солдатами батюшка с белой бородой.

Но по дороге равнодушно тянулся полк, вернее, пятисот-подводный обоз. Ни один из „белых“ офицеров не шевельнул пальцем, чтобы помочь священнику… единственному, кто почувствовал боль и стыд за поругание „христолюбивого“ воинства»[161].

Деникин признавал:

«Войска были плохо обеспечены снабжением и деньгами. Отсюда – стихийное стремление к самоснабжению, к использованию военной добычи. Неприятельские склады, магазины, обозы, имущество красноармейцев разбирались беспорядочно, без системы. Армии скрывали запасы от центрального органа снабжений, корпуса – от армий, дивизии – от корпусов, полки – от дивизий… Тыл не мог подвезти фронту необходимого довольствия, и фронт должен был применять широко реквизиции в прифронтовой полосе – способ естественный и практикуемый всеми армиями всех времён, но требующий строжайшей регламентации и дисциплины.

Пределы удовлетворения жизненных потребностей армий, юридические нормы, определяющие понятие „военная добыча“, законные приёмы реквизиций – всё это раздвигалось, получало скользкие очертания, преломлялось в сознании военной массы, тронутой общенародными недугами. Всё это извращалось в горниле Гражданской войны, превосходящей во вражде и жестокости всякую войну международную».

Но при этом сам главком-бессребреник полагал, что своим личным примером материальной скромности сможет внушить подчинённым понятие о достойной воздержанности. Жена другого бессребреника, генерала Романовского, говорила: «Вот отнесу серебряный чайник, продам его, а потом не знаю, как будем жить».

«Военная добыча, – писал Деникин, – стала для некоторых снизу одним из двигателей, для других сверху – одним из демагогических способов привести в движение иногда инертную, колеблющуюся массу… За гранью, где кончается „военная добыча“ и „реквизиция“, открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа». Однако сам главком признавал, что «после славных побед под Харьковом и Курском 1-го Добровольческого корпуса тылы его были забиты составами поездов, которые полки нагрузили всяким скарбом до предметов городского комфорта включительно…».

А что было делать, когда после кровавого боя голодные и злые солдаты и офицеры пускают в расход пленных, насильничают над красноармейскими жёнами, жгут «красное» село, грабят вражеские обозы и дома далёких от политики жителей?

«Нет душевного покоя, – с горечью писал Деникин жене. – Каждый день – картина хищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение… Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла»[162].