Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Сам «железный Степаныч» генерал Николай Тимановский с 18 пулевыми и штыковыми ранами с двух войн слёг с тифом. Он долго не хотел поддаваться болезни, категорически отказывался эвакуироваться в тыл. Лечения не признавал и лечился так, как сам понимал это слово, – пил спирт и ел снег, когда температура у самого зашкаливала за сорок. На таких «лекарствах» долго не протянул.

К концу осени на самом фронте протяжённостью 1150 км числились 48,4 тысячи штыков и 22 тысячи сабель (реально это количество было меньше, поскольку командиры умышленно увеличивали штаты, надеясь на дополнительное довольствие). В то же время в тылу, при штабах и в различных учреждениях находились свыше 60 тысяч здоровых и откормленных солдат и офицеров.

Казнокрадство и дезертирство приняли громадные масштабы. На фронте некому было затыкать дыры, в то время как в тылу все рестораны, кабаки и публичные дома были забиты «господами офицерами». Деникин отмечал: «Если много было „зеленых“ в плавнях Кубани, в лесах Черноморья, то не меньше „зеленых“ – в пиджаках и френчах – наполняло улицы, собрания, кабаки городов и даже правительственные учреждения. Борьба с ними не имела никакого успеха. Я приказал одно время принять исключительные меры в пункте квартирования Ставки (Екатеринодар) и давать мне на конфирмацию все приговоры полевых судов, учреждаемых при главной квартире, о дезертирах. Прошло два-три месяца; регулярно поступали смертные приговоры, вынесенные каким-нибудь заброшенным в Екатеринодар ярославским, тамбовским крестьянам, которым неизменно я смягчал наказание; но, несмотря на грозные приказы о равенстве классов в несении государственных тягот, несмотря на смену комендантов, ни одно лицо интеллигентно-буржуазной среды под суд не попадало. Изворотливость, беспринципность вплоть до таких приёмов, как принятие персидского подданства, кумовство, лёгкое покровительственное отношение общественности к уклоняющимся служили им надежным щитом»[155].

При общей дезорганизации тыла Белой армии вполне вольготно чувствовало себя имевшее многолетний опыт большевистское подполье, с которым эффективно бороться не могла бессильная деникинская контрразведка.

Англичане уже открыто демонстрировали свою индифферентность. Ллойд Джордж заявлял: «Я не могу решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали страшные неудачи… Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в бесконечной гражданской войне… Большевизм не может быть побеждён оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему управления в несчастной России…»[156]

Впрочем, среди англичан были вполне искренне поддерживающие белых люди, вроде глав военных миссий генералов Бриггса и Хольмана. Последний даже лично участвовал в боях в качестве авиатора[157].

«Две морали, две политики, две „руки“ – дающая и отъемлющая, – сетовал Деникин. – И двойной след, оставленный в памяти русских людей: горечь при мысли о пропавших, неповторимых возможностях и благодарность сердечная тем, кто искренне нам помогал».

В таких условиях ожидать успеха от похода на Москву было утопией. Как утопией были и единичные инициативы того же Шкуро и Кутепова, предлагавших в разное время «бросить всё» и своими корпусами идти прямо на Москву, до которой, казалось, рукой подать. Лавры возможного «спасителя Отечества» не давали спать никому.

Вероятно, крушение надежд и невозможность дальнейшего наступления должны были понимать в Ставке. Почти одновременно со взятием Деникиным Орла и достижением наивысшей точки наступления в октябре 1919 года захлебнулся натиск на Петроград Северо-Западной армии генерала Юденича. На Севере из Архангельска и Мурманска был эвакуирован английский воинский контингент, который худо-бедно помогал генералу Миллеру на бескрайних просторах Русского Севера сражаться с большевиками. Без британцев, которые тут же свернули поставки вооружений, Северная армия Миллера была обречена. У Колчака в Сибири дезертирство приняло массовый характер. Солдаты толпами валили в тайгу, присоединяясь к партизанам, объединялись в огромные армии и контролировали независимые от всех территории, сопоставимые со средней европейской страной. Деникин остался один на всём Белом фронте. В Ставке не могли этого не понимать, но вряд ли хотели смириться с неизбежным крахом, ибо ещё не отзвенел в ушах малиновый перезвон московских колоколен.

Бей своих, чтобы чужие боялись

Блистательный политик и публицист Василий Шульгин горько признавал: «Белое движение было начато почти что святыми, а кончили его почти что разбойники. Утверждение это исторгнуто жестокой душевной болью, но оно брошено на алтарь богини Правды». И добавлял: «„Почти что святые“ и начали это белое дело… Но что из него вышло? Боже мой!»[158]