Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

А вышло из него то, что и выходит, когда «хотели как лучше, а получилось как всегда». Белая армия и Доброволия – не инопланетяне. Они те самые русские люди, при которых разваливалась великая империя, рушились основы нравственности и законности. «Почти что святыми» были первые добровольцы Корнилова, те самые дети-юнкера и кадеты, шедшие в свой первый и зачастую последний бой в ноябре 1917 года «не ради славы, а ради жизни на земле». Офицеры и генералы, поставившие на кон всё, что у них было, и ушедшие в неизвестность Ледяного похода без малейших шансов на победу. Лишь бы «стать светлой точкой», из которой возгорится пламя.

Но уже тогда вокруг первых лиц Белого движения образовывалась клейкая масса тех, кому понадобились «знаковые фигуры» для личного обогащения и возможности под шумок безболезненно сколотить быстрое и надёжное состояние, чего бы у них не могло получиться в «эпоху порядка». Роман Гуль ещё в начале 1918 года писал о том, что, прибыв с таганрогского фронта ходатайствовать за коченеющих в степи полураздетых юнкеров, встретил в тогда ещё невеликом штабе Добрармии холёных личностей в новеньких валенках и полушубках. Тех самых, которые на бумаге были поставлены на фронт. Лица явно не из числа командования, ибо сам Деникин, как известно, шёл в Ледяной поход в статском пальтишке и рваных сапогах.

Откуда они взялись? Кто дал им возможность присосаться к худому бюджету армии, который так оберегал генерал Алексеев? Ведь ни Корнилова, ни Деникина, ни Алексеева, ни Романовского, ни Врангеля никто никогда, даже из большевиков, не обвинял в стяжательстве и казнокрадстве.

Сам Деникин поначалу пытался оправдать или хотя бы объяснить подобные явления полной неразборчивостью кадровой политики, когда на необходимую должность, как правило, ставили людей не по профессиональным качествам, а по личной преданности и личным связям. А когда на Руси было иначе?

«В нашу своеобразную Запорожскую сечь шли все, кто действительно сочувствовал идее борьбы и был в состоянии вынести ее тяготы. Шли и хорошие, и плохие. Но четыре года войны и кошмар революции не прошли бесследно. Они обнажили людей от внешних культурных покровов и довели до высокого напряжения все их сильные и все их низменные стороны. Было бы лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть. Социальная терпимость и инстинкт классовой розни. Первые явления возносили, со вторыми боролись. Но вторые не были отнюдь преобладающими: история отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею»[159].

Однако по мере развала и загнивания тыла, разгула коррупции и взяточничества, подточивших основы не только Белой армии, но и Белого дела, риторика главкома ВСЮР изменилась.

Деникин писал: «Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом. Ничтожность содержания и задержка в его получении были одной из причин этих явлений. Так, железнодорожный транспорт стал буквально оброчной статьей персонала. Проехать и отправить груз нормальным путём зачастую стало невозможным. В злоупотреблении проездными „литерами“ принимали участие весьма широкие круги населения. В нём, например, изобличены были в своё время и состав редакции столь демократической „Родной земли“ Шрейдера, и одна большая благотворительная организация, которая распродавала купцам предоставленные для её нужд „литеры“ по договору, обусловливавшему ее участие в 25 процентах чистой прибыли… Донское правительство, отчаявшись в получении хлеба с Кубани, поручило закупку его крупному дельцу Молдавскому. Хлеб действительно стал поступать массами, хотя и обошёлся донской казне чрезвычайно дорого. При этом вся Кубань и все железные дороги края были покрыты контрагентами Молдавского, которые по таксе и по чину совершенно открыто платили попудную дань всей администрации от станичного писаря и смазчика до… пределов не знаю. В Кубанской Раде поднят был даже вопрос о том, что „Молдавский развратил всю администрацию“. Мне кажется, однако, что сетования Рады были не совсем основательны: лиходатели и лихоимцы только дополняли друг друга на общем фоне безвременья».

А собственно, почему так было? Что заставило людей начинать великое дело сразу же с банального воровства и шкурничества? Не сами ли белогвардейские руководители повинны в том, что буйной порослью распустились казнокрадство и хищения?