Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Деникин – Май-Маевскому, 10 сентября 1919 года: «Происходят грандиозные грабежи отбитого у большевиков государственного имущества, частного достояния мирного населения; грабят отдельные воинские чины, небольшие шайки, грабят целые воинские части, нередко при попустительстве и даже с соизволения лиц командного состава. Разграблено и увезено или продано на десятки миллионов рублей самого разнообразного имущества начиная с интендантских вещевых складов и кончая дамским бельем. Расхищены кожевенные заводы, продовольственные и мануфактурные склады, десятки тысяч пудов угля, кокса, железа. На железнодорожных контрольных пунктах задерживаются (представителями деникинской власти) отправляемые под видом воинских грузов вагоны с громадным количеством сахара, чая, стеклом, канцелярскими принадлежностями, косметикой, мануфактурой. Задерживаются отправляемые домой захваченные у неприятеля лошади… Изложенное в достаточной степени рисует ту беспросветную картину грандиозных грабежей и хищений, ту вакханалию стихийного произвола и самоуправства, которые неизменно царят в прифронтовой полосе…»[163]

Приходится констатировать, что пример своим подчинённым порой подавали сами командиры. Пусть даже невольно. Май-Маевский порадовал «цветных» гвардейцев эшелоном с углём в захваченном Харькове. Мамонтов и Шкуро швыряли жмени бумажных ассигнаций в ресторанах, где их принимали как народных героев.

Генерал Николай Алексеев рассказывал, что денщик Мамонтова вывез из знаменитого рейда 7 млн рублей. Сам же комкор, которого английская «Таймс» величала «русским Мюратом», в Тамбове и Воронеже обобрал сейфы и в одном из сейфов захватил целый ящик архиерейских крестов и панагий, украшенных драгоценными камнями.

Впрочем, и сам барон был далеко не ангел. Генералы Краснов и Врангель обещали своим казакам «богатую добычу» в Царицыне. На недоумённый вопрос Деникина, что бы это значило, барон запросто ответил: «Надо было подбодрить кубанцев. Но я в последний момент принял надлежащие меры…»[164]

«Надлежащие меры» вылились в откровенный грабёж, который едва могли остановить экзекуции над несколькими зазевавшимися и попавшими под горячую руку Врангеля горцами, которых тут же казнили[165].

У барона вообще была интересная позиция. Он вспоминал: «К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчинённых. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы… Живя исключительно местными средствами, имея недостаток во всём и не получая казённых отпусков, части невольно смотрели на военную добычу, как на собственное добро. Бороться с этим… в первый период было почти невозможно. Я старался лишь не допустить произвола и возможно правильнее распределить между частями военную добычу. Впоследствии я добился, что захваченные у пленных деньги и всё попавшее в руки войсковой части имущество распределялось бы между казаками особыми комиссиями из представителей сотен, а всё имевшее исключительно боевое значение передавалось бы в дивизионное интендантство»[166].

Белая армия, чёрный барон

Выделение значительных сил на подавление восстаний в тылу и погоню за Махно серьёзно ослабило ударный таран Деникина – Добровольческую армию. Но иначе было нельзя, ибо, бросив петлюровский фронт, Махно посадил своё воинство на собственное изобретение – тачанки с пулемётами и стремительным рывком в 600 вёрст за 11 дней от Умани вновь объявился в родном Гуляйполе. Как раз в тылу в Добрармии. В Бердянске он рванул артиллерийские склады, оставив без боеприпасов наступавшего Кутепова. В Мелитополе, Мариуполе, Токмаке жёг пакгаузы с белогвардейским имуществом (тем, которое нельзя было растащить), вырезал мелкие гарнизоны белых и с таким трудом сформированную местную власть.

Деникину вновь пришлось бросать на Махно корпус Слащёва (приданный Шиллингу), усиленный Терской и Чеченской дивизиями, конной бригадой, тремя пехотными полками и тремя запасными батальонами. Дело нешуточное – у батьки в тачанках периодически сидели от 15 до 100 тысяч повстанцев (кто там точно их считал). Плюс поддержка населения по всему огромному краю – крестьян защищал, мародёрство пресекал, еврейских погромов не допускал. В Пятихатках (под Харьковом) махновцы ворвались на железнодорожный вокзал и из пулемётов через окна посекли всех, кто находился внутри. Без разбора – офицеры, раненые, сёстры милосердия, чиновники, обыватели, просто пассажиры.

Месяц Слащёв гонялся за Махно, пока не прижал его к Днепру и жестоко посёк конницей. Батька ускользнул, но и с ослабленными силами сумел взять Екатеринослав. Сам отчаянный партизан с «волчьим» опытом отряда Шкуро, генерал Слащёв не отцепился, тоже пересел на тачанки, настиг Махно в Екатеринославе и пошёл в штыки. Разбитый наголову Махно ушёл, но вскоре вновь всплыл в родных местах.