И только сладкие моменты длятся вечно

– Нора, я тебя обожаю, но не хочу знать деталей твоих утех с моим сыном.

– Твоим сыном? – изумляется Мариам.

– Твоим сыном?! Ты рехнулась! – Нора захлебывается возмущением. – Я люблю Оливье! Нашего коллегу!

Этот разговор отнимает у меня десять лет жизни…

Нора начинает рассказ заново. Они с Оливье таятся уже восемь месяцев, проявляли осторожность из-за некоторых расхождений. Честно говоря, у них нет почти ничего общего, но ей еще ни с кем не было так хорошо. Он самый милый и нежный мужчина на свете, она без ума от него.

Глаза Норы светятся счастьем.

Подбирай я слова, чтобы описать Оливье, сказала бы, что он высокомерный и замкнутый, но Нора в эйфории, и все остальное не имеет значения. А для меня важно, что она не уезжает в Париж с Тома.

76. Лили

Тебя должны выписать завтра.

Новость сообщила сегодня утром неприятная девица-интерн, предварительно сделав выговор твоему папе за то, что остался ночевать. Мы стали объяснять, что разрешение дали патронажные сестры, что все родители так делают, она не желала слушать наши доводы.

– Это не положено, и точка.

Я всегда думала, что выучиться на врача может только человек с мозгами, но нам попался не самый острый нож из набора.

Детали мы узнали от Летиции, помощницы патронажной сестры. Со вчерашнего полудня тебя не докармливают. Вечером удалят гастрозонд. Если завтра утром выяснится, что ты прибавила в весе, мы отправимся домой.

Твоему папе ужасно не хотелось ехать на работу, но пришлось. Я быстро позавтракала, листая немецкий детектив, но голова была занята мыслями о том, что с нами произошло и, надеюсь, произойдет в будущем.

Я могла благополучно родить тебя точно в срок и через несколько дней отправиться домой, минуя неонатологию. Получилось по-другому, наша история началась здесь, и я не знаю, в какой мере это повлияло на дальнейшую жизнь. Я часто спрашиваю себя, полюбила бы я тебя так же быстро и сильно в иной, не экстремальной ситуации? Как бы я вела себя, зная, что твоей жизни ничто не угрожает. Была бы так же бесконечно терпелива, не поняв всей меры нашего везения? Наверное, без такого трагического начала я стала бы иной матерью.

Твоя бабушка, моя мама, часто говорила, что невезение – это удача. «Не стоит обходить препятствия – их нужно перепрыгивать, оттолкнувшись от земли двумя ногами, и всякий раз пытаться взлететь». Надеюсь, она сейчас наблюдает за нашим разбегом.

Около восьми вечера к нам постучала мама Клемана. Ты спала на груди у папы, лежавшего на кровати.

– Ты мне нужна, можешь пойти со мной?

Я последовала за ней по коридору. Она почти бежала и была мрачнее обычного. У двери семейной комнаты она сделала мне знак подождать, а сама нырнула внутрь. Через несколько секунд створка распахнулась.

– СЮРПРИЗ!

Мне улыбались мама Клемана, родители Мило и родители тройняшек. Стол был уставлен едой, на диване лежали пакеты с подарками, а к стене прикрепили надпись: «Счастливого дня рождения!» Папа Мило извиняющимся тоном объяснил, что они искали «Счастливого возвращения!», но не нашли.

Я улыбалась, плакала, хихикала и снова плакала. Мама тройняшек потянула меня к столу.

– Ты ведь не думала, что мы отпустим тебя просто так? Это наша последняя общая трапеза, и ты сейчас проглотишь столько калорий, что продержишься на них два года!

Вы с папой быстро к нам присоединились, зашли другие родители и патронажные сестры, и мы насладились лучшим в галактике кускусом.

Время пролетело незаметно, как в любом дружеском застолье. Подобные моменты остаются в памяти навсегда. Смех мамы тройняшек. Аромат специй. Улыбка папы Мило. Признание мамы Клемана. Белый кафель. Старенький диван.

Я вспомнила, как в самом начале мы осторожно приглядывались друг к другу, как я ненавидела это место и мечтала вырваться на свободу. Если бы однажды папа Мило не расклеился при нас, я вряд ли изменила бы манеру поведения и не заговорила бы ни с одним человеком. Скажу больше: я бы сделала все, чтобы не общаться с незнакомками, замкнувшись в себе.

Мы вышли на улицу совсем поздно, с неба нам улыбался яркий месяц.

– Ты нож не забыла? – спросил папа Мило.

– Я с ним никогда не расстаюсь, – ответила мама Клемана.

Никто не удивился этому признанию, и мы взялись за дело. Каждый вырезал свое имя рядом с именем ребенка. Папа тройняшек стоял «на стреме», папа Мило подшучивал над нами.

– За рисунки на парковой скамейке в тюрьму не отправляют, вы, банда психов с продезинфицированными руками!

Кстати, он сбежал первым, когда раздался шорох листьев, мы помчались следом, хохоча и вскрикивая.

После полуночи твой папа, родители Мило и мама с папой тройняшек отправились по домам. Мама Клемана проводила нас до комнаты, и я тебя уложила.

– Пойду посижу с Клеманом, – прошептала она с порога.

– Конечно. Погладь его за меня по щечке.

Она открыла было рот, как будто хотела ответить, но передумала и вдруг обняла меня.

– Спасибо за все…

Она пошла по коридору к боксу № 6, где лежал самый главный человек ее жизни.

Шарлин, Тома

07:32