И только сладкие моменты длятся вечно

Мамуля, ты вернулась?

Все хорошо?

Я беспокоюсь – ты вчера не ответила на звонок.

08:04

Ку-ку, мои дорогие.

Виновата, признаю. Провела весь вечер с Норой и Мариам, вернулась поздно. Обратный полет прошел успешно. Созвонимся. Целую. Мама

11:49

Этот мир попусту тратит силы. Не думай о нас, мам.

11:50

Не преувеличивай, милый, с миром все в порядке.

Целую. Мама

77. Элиза

Тома звонит редко, поэтому я сразу воображаю худшее, когда за ужином на экране высвечивается его номер.

– Привет, мам!

– Все в порядке, дорогой?

– Конечно, просто захотел услышать твой голос.

Мне хорошо знаком этот тон. В детстве Тома разговаривал точно так же, когда ему становилось грустно. «Ты будешь любить меня всегда, да, мам?» – спрашивал он, выслушав сказку на ночь. Я отвечала: «Всегда-всегда, мой зайчик, и даже после всегда, малыш!»

– Что-нибудь случилось?

– Нет, просто хандра навалилась. Мне иногда бывает одиноко.

Мой сын – сверхчувствительное существо. Он не всегда может совладать со своими эмоциями и страхами. Он сильнее любит, острее чувствует боль, а уж если злится, часто выходит из берегов. Я часами выслушивала его восторги по поводу полнолуния, нового велосипеда, отлично сыгранного отрывка на гитаре, девичьей улыбки. Я все время подбадривала его и утешала, когда ему снился кошмар, если он обдирал коленку, вдруг осознавал, что не будет жить вечно, или его бросала девушка. За годы жизни он овладел иронией и соорудил для себя панцирь беспечного разгильдяя, но мне известно, кто прячется под ним.

Могла бы, прыгнула бы за руль и поехала спасать сына! Как бы мне хотелось, чтобы дети жили в двух улицах от меня… Увы, это не так, следовательно, придется пустить в ход другие стратегии.

– Ты никуда не идешь сегодня?

– Нет. Не захотелось. Не пошел с ребятами.

– У меня идея, дорогой. Мы проведем вечер вместе.

Десять минут спустя я сижу на кухне, перед экраном лэптопа, и продолжаю ужин.

– Что ты ешь? – спрашивает мой сын.

– Салат из чечевицы, а ты?

– Пасту «Болоньезе».

Тома показывает коробочку и улыбается.

Мы целый час беседуем, как в былые времена. Он рассказывает, как учится, говорит, что это оказалось труднее, сообщает по секрету, что собирает с друзьями рок-группу. Они нашли бар, где им разрешили играть. Тома упоминает о встрече с ней, здесь тоже все непросто, ему бы хотелось видеться чаще. Он спрашивает, какие новости у меня, смеется в ответ на слова: «Никак не привыкну жить без тебя!» – обещает приехать на рождественские каникулы, «заодно увижусь с сестрой».

На десерт отрезаю кусок белого хлеба, кладу сверху квадратик шоколада и отправляю в печку. Тома по ту сторону монитора делает то же самое.

Наш ритуал превращается в потрясающий, невероятный момент жизни.

Наверное, это и есть пресловутая «хорошая сторона» разлуки. Бываешь вместе так редко, что общение становится настоящей драгоценностью. Сегодняшняя тартинка стократ вкуснее всех остальных. Шоколад ароматнее, хлеб мягче, улыбка сына сильнее трогает сердце.

Ничто не исчезло. Ничто не изменилось. Шарлин и Тома выросли, они далеко, но я всегда буду их мамой.

78. Лили

Шестьдесят граммов. Столько весит твоя свобода.

– Мы можем выписать вас, – объявляет Флоранс. – Доктор сделает предписания и даст рекомендации.

Я собрала твои вещички, затолкала в пакет свои, сняла со стены постер и скатала его в трубочку, скомкала простыни и оставила их в изножье кровати, а потом последний раз искупала тебя в белой ванночке. Ты так и не разжала кулачки – унаследовала мамин нрав.

Доктор Бонвен появился, когда я начала одевать тебя.

– Видите, я всегда держу слово! – веселым тоном заявил он.

Я вспомнила, как этот врач успокаивал меня, уверял, что все будет хорошо, и почувствовала, что счастлива, как и он. У меня перехватило горло.

– Спасибо, – шепнула я. – Ваше отношение ко мне, к нам было бесценно.

Бонвен пожал плечами – мол, ничего особенного, я оценила его смиренность, но мы оба знали, что благородство и душевная тонкость не являются обязательным бесплатным приложением к белому халату, и безусловное тому доказательство – неприятная интернша. Или рентгенолог, упрекнувший меня за лишний вес (вообще-то он сказал, что я жирная!). Или врач, зачем-то объяснивший нам с братом во всех деталях, как ужасно страдала наша мать. Или та, что спросила нашего плохо соображавшего отца, твоего дедушку, не мог ли он – о, конечно случайно! – подтолкнуть жену к самоубийству. Сочувствию нельзя ни научить, ни научиться. Доктор Бонвен одарен им от природы, таких людей не мало, но и не слишком много, чаще всего они встречаются в тех службах, где их доброжелательность утешает и смягчает души.

Он пожелал нам всего наилучшего и ушел врачевать другие раны. На смену ему явилась Флоранс.