Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Чтобы понять, какой разгул страстей вызывали в России моровые поветрия, можно обратиться к свидетельству Пушкина, писавшего своему другу князю Петру Вяземскому летом 1831 года: «…Ты, верно, слышал о возмущениях новгородских и Старой Руси (Старой Руссы в Новгородской губернии. – Авт.). Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других – из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старорусский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показываться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников».

К началу осени эпидемия достигла Белокаменной. Действенных лекарств против нее не было, неизвестны были даже возбудители болезни, поэтому народ всякий мор приписывал либо колдунам, либо иностранцам. Как правило, поветрия в древней столице испокон веку сопровождались беспричинными и беспощадными вспышками народной ярости, жертвами которой становились совершенно случайные люди.

Зная это, Николай решил лично прибыть в Первопрестольную, дабы собственным примером поддержать народ и предотвратить беспорядки. Направил письмо московскому генерал-губернатору генералу от кавалерии Дмитрию Голицыну: «Уведомляйте меня эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды…» Собственно говоря, никакой необходимости в этом не было. Самодержцу по всем соображениям лучше было бы сидеть в огороженном заставами Петербурге, где были замкнуты на него все дела. Однако при первых же известиях о холере в Москве он выехал туда.

29 сентября Николай прибыл в Третий Рим, обнаружив толпы людей, сходящихся к Кремлю. Там у входа в Успенский собор его встречал митрополит Филарет, бросая верноподданническое: «С крестом сретаем тебя, государь. Да идет с тобою воскресение и жизнь». Народ тут же подхватил евангелическое: «Ты – наш отец, мы знаем, что ты к нам будешь… Где беда, там и ты, наш родной». Николай, показательно приложившись к иконе Божьей Матери в Иверской часовне (до него «через икону» прошли сотни, если не тысячи, среди них явно было полно инфицированных), с чем начал свое десятидневное пребывание в древней столице. Он инспектировал холерные палаты в госпиталях, распоряжался устраивать в разных частях города новые больницы и создавать приюты для лишившихся родителей детей, отдавал распоряжения о денежном вспомоществовании и продовольственной помощи беднякам, постоянно появлялся на улицах, дабы поднять упавший дух жителей. Бенкендорф подчеркивает, что самого царя «тошнило, трясла лихорадка, и открылись все первые симптомы болезни. К счастию, сильная испарина и данные вовремя лекарства скоро ему пособили, и не далее как на другой день все наше беспокойство миновалось». То есть хватанул-таки заразу где-то среди «сретающих» его московитов. Мало кто знал, что сам он едва не погиб от болезни – обслуживающий его слуга умер, женщина, с которой он общался в больнице, тоже.

Поэт Николай Языков писал 4 октября друзьям: «Вам уже известно из „Московских Ведомостей“, что здесь делается. Государь действует геройски; сам везде является, всех ободряет, распоряжается как можно лучше, привел полицию в деятельность необычайную – все слава богу».

Убедившись, что санитарная телега тоже стронулась с места, Николай отбыл обратно, выдержав в Твери установленный карантинный срок. Во время эпидемии Николай в очередной раз показал всем, что он истинный государь, предпочитая не прятаться от народа, а быть вместе с ним во время тяжких испытаний. Многие ли самодержцы в Европе мечтали оказаться на его месте?

Народ же ему платил тем же. Самый громкий пожар в царствование Николая – вечером 17 декабря 1837 года в Петербурге. Страшно подумать, заполыхал Зимний дворец.

В колоссальном дворце, где постоянно жили порядка 3,5 тысячи человек, царская семья занимала мизерную часть помещений. Здесь же обитали приживалки, военные инвалиды (по примеру парижского Дома инвалидов, что так вдохновил Николая), бездомные офицеры, ветераны суворовских походов, охрана, конюшенные, повара, дворники, фельдъегеря. Обслуга обитала на обширных чердачных помещениях. Там же куры и поросята. Вонь стояла невероятная, далеко не все обитатели отдавали себе отчет о туалетах, гигиене и поддержании тысяч тел в чистоте. Специально для этого держали слуг, которые то и дело носились по залам с дымящимися горшками с благовониями в ухватах.