Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

После благословений долголетнего мира запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии, и, разливаясь повсеместно с наглостью, возраставшей по мере уступчивости правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных нам империи Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своем и нашей Богом вверенной России. Но да не будет так!

По заветному примеру наших православных предков, призвав на помощь Бога Всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали, и, не щадя себя, будем в неразрывном союзе с святой нашей Русью защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших.

Мы удостоверены, что всякий русский, всякий верноподданный наш, ответит радостно на призыв своего государя, что древний наш возглас: за веру, царя, и отечество и ныне предскажет нам путь к победе, и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: «С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтесь, яко с нами Бог!»

В России Манифест вызвал овацию, которую императору устроили гвардейцы. В Европе он произвел впечатление разорвавшейся бомбы: русский император вынул дубину и готов шарахнуть ею по буйным европейским головам в любой момент. Хотя канцлер Нессельроде поспешил истолковать перед Европой в своем органе «Journal de St-Peterbourg» смысл манифеста именно в духе «не тронь меня – и я никого не трону». Российский МИД объяснял Европе, что Россию не следует «представлять себе каким-то страшилищем», что она только не потерпит, «чтобы чужеземные возмутители раздували в ее пределах пламя мятежа», а равно «чтобы, в случае изменения политического равновесия и иного какого-либо распределения областей, подобное изменение обратилось бы к ущербу империи».

Николая совершенно не волновало то, что с трона ссадили «короля баррикад» Луи-Филиппа, которого он терпеть не мог и никогда в письмах не величал своим «августейшим братом». Однако спокойствие в соседних Турции, Австрии и Пруссии было стратегически необходимо. Поэтому Николаю и пришлось взять на себя роль «европейского жандарма». Сначала он употребил все свое влияние в Дунайских княжествах (дорожил Ункяр-Искелессийским договором), отказав молдавскому господарю в вводе российских войск для «взятия княжества под государеву руку».

Напротив, русский отряд самостоятельно перешел Прут и подавил там крестьянские выступление, наведя порядок. Параллельно русские войска вошли в Валахию и остановили резню, устроенную карателями-башибузуками. Турки послушно ретировались.

Затем Николай пообещал выдвинуть на Рейн 300-тысячную армию, если французская тенденция отправлять в отставку монархов перейдет к соседям. Мудрое решение, учитывая, что в тылу собственной «искры» ожидала лишь недавно замиренная, но не смирившаяся Польша. Блефовал, конечно, 300 тысяч под ружьем на тот момент по всей империи бы не набралось, но на господ либералов это произвело впечатление.

Генерал Зайончковский утверждал, что «в своих взглядах на образ ведения военных действий государь был большой противник разного рода нелегальных военных хитростей в виде подкупов врагов и прочих уловок, так часто допускаемых цивилизованными государствами, и отзывался «с крайним омерзением» против правительства, предпочитавшего обращаться к подкупу вместо того, чтобы рисковать на жестокое кровопролитие».