Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Последние наши Лондонские вести гораздо ближе к мировой, и даже кажется боятся, чтоб я не рассердился за прежние их дерзости. Отвечаем всегда им тем же тоном, т. е. на грубости презрением, а на учтивости учтивостью и, как кажется, этим и кончится. Флоты воротились в Мальту и Тулон, но вооружения не прекращены; за то и мы будем готовы их принять. По что могут они нам сделать? Много – сжечь Кронштадт, но не даром. Виндау? Разве забыли, с чем пришел и с чем ушел Наполеон? Разорением торговли? Но за то и они потеряют. Чем же открыто могут нам вредить? В Черном море и того смешнее. Положим, что Турки, от страху, глупости или измены их впустят, они явятся пред Одессу, сожгут ее; пред Севастополь, положим, что истребят его; но куда они денутся, ежели в 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы!

Однако следование союзу с Австрией и Пруссией сделало Николая заложником их шаткой политики. Центростремительные тенденции в германских землях явно намекали на то, что двуединая монархия Австро-Венгрии уже не удержит над ними контроля и сама столкнется с Пруссией на этой почве. «Сравните обе монархии, – говорил австрийский канцлер Клеменс Меттерних Бруннову. – Россия – как ваш император. Она молода, полна сил. Она может позволить себе большие усилия без вреда для своего здоровья. Теперь взгляните на Австрию. Мы стары; наше тело уже испытано годами. Мы не можем позволить себе каких-либо опытов; мы живем только в силу осторожности и умеренности». Таким образом рассчитывать на единство бывших едиными 30 лет назад союзников стало делом недальновидным, и в ближайшем будущем обернулось крупнейшими дипломатическими провалами Нессельроде, а с ним и самого Николая. Но пока, убаюкиваемый бодрыми реляциями Нессельроде, он этого не замечал и всячески стремился играть роль дирижерской палочки в «европейском концерте».

По мнению прусского дипломата Отто Бисмарка, император Николай руководствовался в своих действиях «убеждением, что, по воле Божьей, он призван быть вождем защиты монархизма против надвигавшейся с запада революции».

Именно для этой защиты союзных «братьев по трону» Николай сыграл едва ли не решающую роль в разгроме могучего революционного движения в Европе в анархическом 1848 году.

Это был год, когда в Англии бушевали чартисты, требовавшие либерализации рабочего законодательства, прогремели антитурецкие беспорядки в Молдове и Валахии, антиавстрийские – в Папской области, Неаполитанском королевстве, Пьемонте, Тоскане, панславянское восстание в Чехии, пантевтонские выступления в Германском союзе (Саксонии, Бадене, Бранденбурге), революция в Австрии и Галиции, свержение короля Луи-Филиппа во Франции. Гудел и сотрясался весь Старый Свет. Тихо было лишь в России, где император Николай с тревогой наблюдал, как языки революционного пламени лижут имперские границы. «В эти смутные времена, – замечает барон Корф, – положение императора Николая было, конечно, одним из самых тягостных. С его привязанностью к монархическому началу, имея близких ему и его семье почти во всех дворах Германии, а в одном из них и родную дочь, он принужден был бездейственно смотреть, как падали вокруг него цари и престолы и как от дерзостного буйства страстей разрушалась вся святыня исконных политических верований… Но, поистине, тут мы и научились познавать все величие духа нашего монарха». Бог с ними, европейцами, но вот когда огонь перекинется на Святую Русь, тут уж стоит ожидать «бессмысленного и беспощадного», имея несколько десятков миллионов обозленных крепостных мужиков. В этом смысле хорошо бы пожар тушить на дальних подступах к России. То есть попросту вмешаться в драку. Но для этого надо было подготовить сначала свое общественное мнение, а затем и европейское. Николай выпускает Манифест.

Манифест

14 марта 1848 года